Андрей Серба - Полтавское сражение. И грянул бой

Войнаровский сел на кровать, опустил на грудь голову.

— Пани княгиня, вы задали вопрос, на который мне трудно ответить. Может, попытаемся найти ответ вместе? Поскольку мы хорошие друзья, позвольте спросить, чего особенного вы нашли в своем любовнике, бывшем полковнике Скоропадском? Ведь вы могли остановить свой выбор в Варшаве на ком-либо из многих других поклонников, более молодом, знатном, намного красивее его. Мне кажется, ваш и мой вопросы имеют один ответ.

— Вот именно — кажется, — фыркнула Марыся. — Что общего между моим и вашим вопросами? Я спрашиваю о серьезных вещах, а вы... о каких-то любовниках, о которых порядочная женщина и не помнит. Хотите узнать, на чем женщины основывают выбор любовника? У каждой свои причины: бедная ищет богатого, пожилая — молодого, глупышка — умного, малопривлекательная — красавца, простолюдинка — знатного. Такая, как я, которую Господь не обидел ничем, может позволить себе заводить любовников по прихоти. Так под настроение попался мне Скоропадский. Всякие были у меня мужчины — князья и маркизы, ротмистры и генералы, а вот казачьего полковника ни у меня, ни у подруг не бывало. Да на моем месте ни одна любознательная женщина не устояла бы перед таким искушением! Признаюсь вам, пан Анджей, по секрету, что казачий полковник не разочаровал меня, а я в мужчинах толк знаю.

Войнаровский рассмеялся.

— Вижу, вы на самом деле считаете меня хорошим другом, если до такой степени откровенны. Пани княгиня, ваш ответ подтвердил мою мысль, что ответ на ваш и мой вопросы одинаков. Скоропадский стал вашим любовником потому, что, выделяясь из толпы окружавших вас поклонников, вызвал к себе интерес, который вы пожелали удовлетворить. Точно так обстояло дело и со мной. В коренной Польше, среди родовой шляхты, одновременно ненавидящей и боящейся казачества, появляется казачья шляхтянка, сестра первого лица Гетманщины, которая ведет себя так, словно по-прежнему находится на Украине. Представляете мой детский интерес к матери, которая слыла первой красавицей в округе, была единственной в ней шляхтянкой-казачкой и шляхтянкой-православной, умевшая быть не только признанной душой балов, но и обладавшая такой силой воли, что не просто подчинила себе поляка-мужа, а настояла, чтобы я был крещен по православному обряду?

— Ваша мать на самом деле была незаурядной личностью, это я слышала от многих. Чего стоит ее разрыв с мужем — не получив развода и плюнув на все условности света, забрала детей и уехала в Киев. А когда ваш отец стал требовать ее возвращения к себе, предпочла уйти в монастырь и провести там остаток дней. Поэтому мне понятен ваш интерес к такой женщине, тем более что ваш отец, как мне тоже известно, был ничем не примечательной фигурой.

— Мать сама занималась моим воспитанием, учила меня малороссийскому языку и истории, пела казачьи песни и думы, — продолжал Войнаровский. — Она была умной, настойчивой женщиной и смогла добиться, что я стал испытывать такой же интерес к казачеству, как прежде к ней. Даже две мои сестры от первого брака отца тоже изучали казачью историю и жалели, что в них самих нет казачьей крови, как во мне. А когда я прочитал слова короля Стефана Батория, что «из этих удальцов-козаков со временем образуется вольная Речь Посполитая», поскольку они никому не кланяются, не выпрашивают шляхетство и привилегий через поклоны придворным, а добывают все мужественным сердцем и саблей, я стал гордиться, что по линии матери принадлежу к одному из родов этих вольнолюбивых, отважных степных рыцарей...

Войнаровский поднялся с кровати, шагнул к табурету. Склонился над Марысей, заглянул ей в глаза. На нее сейчас смотрел совсем другой человек, чем минуту назад, в его взгляде не было ни обожания, ни обиды, а желание проникнуть в душу собеседницы, понять, находят ли там отклик его слова.

— С тех пор я стал уделять казачьей истории не меньше времени, чем истории Речи Посполитой, а малороссийский язык превратился для меня в родной наравне с польским и литовским. Особенно меня интересовали события казацко-польских войн, и когда я дошел до времени гетманов Хмельницкого и Выговского... Пани княгиня, конечно, хорошо осведомлена о роли этих лиц в польской и украинской истории?

— Родовой казак-шляхтич, реестровый сотник Богдан Хмельницкий, поставив личные обиды выше присяги Речи Посполитой, поднял против нее вначале Запорожье, потом всю казачью Украину, часть которой ему удалось оторвать от Речи Посполитой и присоединить к Московии. Однако его преемник, тоже природный казачий шляхтич, принявший гетманскую булаву после кончины Хмельницкого, Иван Выговский, поняв пагубность для казачества союза с Россией, пожелал исправить ошибку предшественника и возвратиться в состав Речи Посполитой, поставив, однако, ей ряд унизительных для польского» гонора условий.

— Этому учили и меня, — усмехнулся Войнаровский. — Но я был уже в возрасте, когда не только слушают, но и читают, поэтому начал самостоятельно знакомиться с документами той поры. В том числе с перечнем условий, на которых гетман Выговский был согласен войти в состав предполагаемой польско-литовско-русской державы. Вы, польская княгиня, именуете их унизительными для вашего гонора, так считала и часть сенаторов Речи Посполитой, которым предстояло утверждать эти условия. И все-таки они были приняты Сенатом, причем их поддержали большинство участников недавно закончившейся войны с гетманом Хмельницким. Главным аргументом необходимости союза с казацкой Украиной был следующий... Надеюсь, вам интересно будет это узнать?

— Конечно, — выдавила из себя Марыся, которой уже порядком надоели разговоры Войнаровского и о его семье, и о нюансах никогда не бывших простыми казацко-польских отношений.

Войнаровский выпрямился, немного откинул назад голову, набрал в грудь побольше воздуха. Он что, вздумал читать ей вирши, приняв столь величественную позу? Неужто паны сенаторы той поры, утратив рассудок в войне с казаками Хмельницкого, могли додуматься писать договор с Выговским виршами? А почему бы и нет, если сегодняшние стали резать друг друга, пустив на свою землю шведов и московитов? А может, для Войнаровского все, что касалось любимого им казачества, звучит виршами?

— Вот доводы сенаторов за союз Польши и Литвы с казацкой Украиной как равный с равным, вольный с вольным: «Не козаки нарушили союз, а мы. Гордость наша виновата... Они более заслуживают нашего уважения, чем те, которые раболепно отдаются королю и чужому государству, не думая расширить свою свободу. Козаки упорно предпочитают лучше погибнуть и исчезнуть, чем торжествовать без свободы. Мы ниже их: они сражались с нами за свободу, а мы за бессильное господство!» Но это не все. Гетман Выговский требовал запретить в будущем Великом Русском княжестве церковную унию, и паны сенаторы, коим не дано было права решать вопросы веры, высказали и по этой проблеме свою точку зрения, хотя последнюю точку в этом вопросе должны были поставить богословы: «Греческие обряды, различимые от римских, не противны религии, коль скоро догматы веры правильны и неизменны... Конечно, никак не следует присоединять греческого обряда к римскому; пусть патриарх, как и прежде, правит русской Церковью, лишь бы догматы веры были неизменны».

Войнаровский опять опустился на кровать, забросил ногу на ногу, тихо заговорил:

— После всего, что узнал, я начал считать себя только казаком и без раздумий остался с матерью после ее разрыва с отцом. Кстати, с нами, несмотря на уговоры и запрет отца, уехали и обе мои сестры, падчерицы матери, которые на Украине перекрестились в православие, были хорошо приняты в казачьих старшинских семьях и в окружении тогдашнего царского киевского воеводы князя Ромодановского счастливо вышли замуж. Между прочим, муж одной из них, сотник Полтавского полка, сейчас со своим полковником Левенцом недалеко от нас в Полтавской крепости.

— Муж вашей сестры — сотник? — удивилась Марыся. — Но, говорят, пан гетман прилагал все силы, чтобы наилучшим образом устроить судьбы детей своей единственной сестры. Ведь произвел же он своего старшего племянника Обидовского, сына сестры от первого брака, в полковники и весьма удачно выдал замуж ее дочь от второго брака Марианну Витуславскую.

— Дядя прекрасно относился к детям сестры от всех ее мужей, однако не покровительствовал племянникам в службе и не искал выгодных женихов племянницам. Марианна была редкой красавицей, точь-в-точь как мать, а Обидовский достиг полковничества в Нежине собственным умом и отвагой. У дяди было много врагов и завистников, и его родственникам стремились больше вредить, чем помогать. К вашему сведению, назначать своим универсалом гетман может лишь полковников сердюцких полков, а реестровых избирает само полковое товарищество, а его все не запугаешь и не подкупишь. Обидовский никогда не уклонялся от самой трудной службы и не бегал от опасностей, и разве нашлась лучшая кандидатура на должность наказного гетмана, чем он, когда в 1700 году царь Петр велел дяде отправить под Нарву двенадцать тысяч казаков? И разве не исполнил он свой долг до конца, оставшись на Псковщине в казацкой могиле-побиванке? [75].