Геннадий Ананьев - Риск. Молодинская битва

Дробь пушек и рушниц, болты самострелов дружно прореживали черную тучу, и крымцы, не ожидавшие столь дружного и меткого огня, на какое-то время опешили, но вот взвилось грозное: «Ур-ра-агш!», и крымские всадники, стегая коней, понеслись в реку — вода забурлила, словно возмущенная тем, что ее покойный и вольный бег нарушен столь великим вторжением.

— Три удара! — крикнул Федор Шереметев сигнальщику и сам первым побежал по дороге.

Еще по одному выстрелу дали пушки, еще один залп рушниц, еще по одному болту пущено из самострелов и — наутек следом за князем-воеводой.

Левый берег Лопасни тоже засеян триболами, и это на какое-то время должно задержать нападающих, и полк успеет унестись за пару сотен саженей. А там рукой подать — холмы. Там тысяча, которая готова встретить растянувшихся в стремительной скачке крымцев.

Впрочем, многие русские ратники, не добегая до холмов, юркали — особенно, если слышали за спиной храп скачущего коня, — в ерник, там где он вплотную подступал к дороге. И это спасало надежно: всадники, захваченные погоней по дороге, не обращали внимания на тех, кто скрывался в густом подлеске.

Весьма разумно поступали смышленые мечебитцы, сохраняя свои жизни, верно считая, что и по лесу можно добежать до холмов и соединиться с основными силами полка. Воевода, как они понимали, не взыщет с них за столь малое ослушание.

С холмов встретили татар пушечными выстрелами, залпами рушниц и свистом каленых болтов, но разве остановишь стремительный вал. Передовые полегли, но следом скачут тысячи, и если бы они даже захотели осадить коней, им не удалось бы враз сделать это, да они и не хотели ослаблять удар. Трусость не в натуре татарских нукеров, да и кони их приучены без боязни перемахивать через сраженных лошадей и людей, стремительности скачки почти не снижая.

Сошлись уже с передовыми в рукопашном бою, но всего минут десять выдержала тысяча, а те, кто остался жив, кинулись в лес.

Торжество победы. Никто из крымцев не стал углубляться в лес за жалкими, как они считали, остатками гяуров. Лучше, посчитали, собирать брошенное ими оружие.

И — великая радость: найден в дорожной пыли неимоверно дорогой саадак. На зеленом замшевом поле словно сказочные цветы расцвели драгоценными камнями и жемчугом. Десятник — сотнику, в надежде получить повышение; сотник — тысяцкому; тот — темнику; а темник напрямую к Девлет-Гирею, минуя Дивей-мурзу. С гордостью положил саадак к ногам своего хана.

— Мы разбили не полк! Мы разбили больше. Мы разбили все, что мог противопоставить тебе, великий и могущественный хан, раб твой князь Иван.

— Ты получишь от нас достойную награду, когда мы воссядем в Кремле — столице возрожденной Золотой Орды.

В то самое время, когда Девлет-Гирей обещал то, чего еще не имел, в главную ставку русских войск прискакал гонец от князя Федора Шереметева. Ему надлежало сказать всего два слова:

— Полк бежал.

— Велика ли потеря? — спросил князь Михаил Воротынский, вовсе не сдерживая своей радости, так не соответствующей заданному вопросу.

— Не очень большая. Сотен пять, наверное, — ответил гонец, весьма обескураженный тем, как воспринял главный воевода позорную весть о паническом бегстве полка. Да, полк бежал, подчиняясь приказу, но разве это может служить полным оправданием. Позор на голову полка, позор для всей русской рати.

— Большие силы были против полка?

— Тумена два насело. А то и три.

— Отменно.

Вышло даже лучше ожидаемого. Отступление под ударом столь мощного кулака не вызовет никакого подозрения. Все сделано так, как и следовало сделать.

Ликовал главный воевода Окской рати. Понеслись гонцы к первым воеводам полков с новыми приказами.

Поскакал гонец князя Воротынского и к воеводам большого огненного наряда и гуляй-города.

Еще пуще князя Воротынского ликовал хан Девлет-Гирей. Не сдерживая гордости за свое мудрое решение, хан велел позвать Дивея-мурзу, чтобы унизить того прилюдно, заставив выслушать рассказ темника о большой победе над гяурами и самолично посмотреть на знатный трофей.

— Этот саадак казанского хана не мог носить простой воевода, — торжествуя, внушал хан Дивей-мурзе. — Мы разбили не полк, а все воинство гяуров. Путь на Москву свободен. Тех, кто остался в Серпухове, мы станем держать в осаде. Они нам не помеха.

Очень хотелось Дивей-мурзе возразить хану, предупредить, что он ошибается и эта ошибка может обернуться большой бедой, но сделать этого не посмел. Он заставил себя промолчать.

А хан, полный надежд, торжествующе повелевал:

— Завтра с рассветом идем на Москву по Серпуховской дороге. Никого не трогать, деревни и города не сжигать, пленных не брать. Отныне гяуры — наши подданные. Брать только необходимое на корм коням и для пищи моим воинам! За ослушание — смерть! Нам нужны рабы. Как можно больше рабов, нам не нужны разрушенные жилища, запустелые пашни, бесскотные пастбища!

На десяток верст вытянулось сжавшееся было поначалу татарское войско, и поползли захватчики многоголовым чудищем неспешно, будто и впрямь нечего ему опасаться. Однако же себя и свой походный гарем хан окружил внушительной силой телохранителей, его примеру тут же последовали царевичи, мурзы, князья и муллы. Но это никого не удивило (ибо так завещал великий Чингисхан), кроме нескольких нойонов и темников, которые, как и Дивей-мурза, не очень-то верили в повторение легкого прошлогоднего успеха. Тем более что им постоянно доносили о множестве русских разъездов, шныряющих вокруг войска, от самой его головы до последних обозов, а пойманные языки даже под пытками ничего вразумительного не говорят, похоже, и сами ничего не знают.

Да, это было именно так. Князь Воротынский еще полный день не покидал своей главной ставки, оттуда посылал казаков-порубежников лазутить. Туда же велел присылать гонцов с донесениями.

Малая часть Большого полка тоже продолжала перестрелку с крымцами, все делая так, словно противостоял разбойной рати целый полк, сам же он не знал, что оказался в полной изоляции, что Серпухов давно обойден крымцами, а князь Воротынский специально не посылал к оборонявшимся связных, чтобы, не дай Бог, те не попали бы в руки татарские. Лишь к исходу дня тысяцкий на свой страх и риск отпятился от реки и укрыл ратников за городскими стенами.

Крымцы осадили только Высоцкий монастырь и Владычень. Сил на то чтобы окольцевать и Серпухов, у них недоставало, им бы впору сдерживать вылазки из монастырей. Однако хану своему они доносили (один из таких гонцов был перехвачен и под пытками рассказал о том, что он должен был сообщить хану), что плотно окружили крупные силы русских и не выпускают их из крепости. На это и рассчитывал Воротынский, не спешивший покидать своей ставки, где ежегодно сиживали до него главные воеводы Окской рати.

Только поздно вечером он выехал в скрытый стан Большого полка, повелев своей дружине и отобранным порубежникам из казаков и детей боярских, чтобы те наглухо перекрыли все пути к тайному стану:

— Излавливать всех крымских лазутчиков и доставлять их лично ко мне.

В прежней ставке князь оставил несколько порубежных воевод, дабы они принимали от станиц и лазутных дозоров донесения и переправляли к нему лишь с теми, кому полностью доверяли. Только эти воеводы знали, когда и в каком месте будет находиться князь Михаил Воротынский. Это, конечно же, замедляло поступление свежих вестей, но еще пару суток с таким положением можно было мириться. Пока важно другое: пусть крымцы без сомнения двигаются по Серпуховской дороге вплоть до Пахры.

На следующее утро Большой полк наконец-то выступил, и ратники взбодрились, начав понимать, что воевода их хитрит и что главная сеча еще впереди. Ее ратники ждали и ради свободы отчизны своей были готовы сложить головы без страха и сожаления.

Ничто не обременяло Большой полк, ни обоз с гуляй-городом, ни пушки, ни Ертоул. Те шли своими дорогами под село Молоди, а вели их бояре князя Воротынского к выбранному княжеским боярином Никифором Двужилом месту. Для них главным было поспеть на место к сроку и сохранить втайне свое движение. Для этого им были выделены проводники, хорошо знавшие лесные дороги, и по доброй сотне порубежников к каждой колонне, чтобы перехватывать возможных перебежчиков и ханских лазутчиков, если вдруг они появятся.

Гонец от главного воеводы передал первому воеводе полка Правой руки князю Федору Шереметеву, что тому следует делать в дальнейшем. Полку надлежало тайно переправиться через Пахру выше Подольска и, двигаясь с полным сохранением тайности, сообразовывая свое движение с движением крымских туменов, до времени не ввязываться ни в какие стычки, лишь определить, где располагаются стенобитные орудия и обозы с ханскими вельможами. Получив же приказ, налететь на огненный наряд, рубить пушкарей и портить сами пушки, обоз же с вельможами пленить, никого не трогая, кроме охраны, если та станет сопротивляться.