Ушедшие в никуда - Марина Лазарева

Каспию. Сойдя на берег в Астрахани, секретарь голштинского посольства задержался в ее степях еще и как путешественник.

Путь выдался трудный. Астраханские летние степи не щадили ни высохшую колючку, ни стоящих столбиками сусликов, ни караваны верблюдов, ни одиноких путников. Солнце, клонясь к закату, все еще жарко обнимало землю. На горизонте, как марево, дрожали очертания каких-то строений. Изнуренный солнцем и суховеями путешественник искал пристанище на ночь. К счастью, плывущие миражи приближались, а не исчезали.

Тяжелую дубовую дверь открыл невысокого роста, худощавый монах.

– Пустите путника на ночлег, – попросил Адам Олеарий монаха, переходя в разговоре с немецкой речи на русскую.

– Проходи, милый человек. Кто будешь?

– Голштинский путешественник. Мне бы только ночь переночевать.

Стемнело. Ночь накрыла монастырь. В трапезной, куда монахи пригласили Олеария разделить с ними ужин, редкие свечи скудно освещали большой дубовый стол с лавками по бокам. Тяжелая низкая дверь скрипнула, и в трапезную вошел седой старец. Опираясь на клюку, он поприветствовал путника, и его сгорбленное тело, скрытое под монашескими одеждами, медленно опустилось на лавку. Отужинав, братия постепенно растворилась в кельях, оставив Адама Олеария наедине со старцем.

Беседа лилась протяжным живым ручьем. Игумен монастыря отец Иоанн на правах гостеприимного хозяина старался дать путнику и отдых, и душевное тепло. Расспросив его о том, откуда он родом и что видел, Иоанн посетовал:

– Я, видно, уже не увижу свою родную Австрию. Стар уже. Сто шестой год идет. Привезли меня в Россию, пленного мальчика-лютеранина, перекрестили в православие и послали в Астраханский монастырь. Сколько времени прошло! Теперь вот – игумен. Затеял я сады развести виноградные. Не первый год уж растут. Может, вспомнят меня, русского немца, потомки добрым словом? Рад я, Адам, что именно ты заглянул ко мне на огонек. Душой я с тобой отдохнул. Хоть родную немецкую речь услышал. Не суди, коль плохо говорю. Уже, почитай, сто лет храню ее в сердце, а разговаривать не с кем.

– Сколько я путешествую по Астраханской земле, а еще не встретил ни одного немца, – ответил ему Олеарий. – Единственный ты, видно, на этой земле, но коль уж семя попало в землю, то должно оно прорасти либо колосом, либо деревом. Во всяком случае, новой жизнью.

Адам погладил рукой дубовый стол. Блики на стенах задрожали и поплыли, растворяясь во времени.

Что это было? Со мной или нет? Я только что видела седовласого старца. Да вовсе и не Адам Олеарий стучался в ворота монастыря, а я отворила калитку туберкулезного диспансера. И сейчас моя рука гладила потемневшую от времени деревянную некрашеную стену старинного здания. Сверху, словно переглядываясь друг с другом, на меня смотрели его готические башенки. А голоса?.. Мне показалось, что я услышала голоса. Откуда они доносились: из-за угла старинного деревянного здания или из переулков ушедшего времени? Нет, мне не мерещилось! Я слышала знаменитый хорал Лютера «Даруй нам слова благодать». Он доносился откуда-то из подвала.

Перед его раскрытой, почти вросшей в землю дверью я увидела беззаботную стайку людей. Женщины держали цветы. Мужчины, напустив на себя важность, стояли рядом.

– Сегодня мы торжественно освящаем здание этой последней сохранившейся в Астрахани лютеранской кирхи, построенной еще в XIX веке, – услышала я женский голос.

Его обладательница была облачена в черные культовые одежды.

– Кто это? – спросила я у женщины, стоящей неподалеку от меня.

– Это пастор астраханской Евангелическо-лютеранской церкви святых Петра и Павла Вера Зауэр.

– Что здесь происходит? – удивленно спросила я.

– Мы совершаем эксергезу – изгнание сатаны, – пояснила мне женщина.

Боже мой, я же совсем забыла! После долгих раздумий и споров решили городские и областные власти передать здание туберкулезного диспансера, вернее, здание старой лютеранской кирхи, Астраханскому русско-немецкому дому.

Я увидела, как в подвал стали входить дети. Нарядно одетые, они несли в руках большие белые зажженные свечи. «Боже мой, эти подвалы всегда полны нечистот из-за неработающей канализации! Что там делать детям?» – подумала я.

– В этом обряде обязательно участвуют дети. Они несут очищающий огонь, – словно прочитав мои мысли, шепнула женщина.

Сквозь шепот моей собеседницы мне слышалась то немецкая, то английская речь.

Словоохотливая женщина, интуитивно почувствовав мой интерес, любезно одаривала меня информацией:

– По-английски говорит пастор из США Джек Ричардс, а вон тот немец – Дитрих Хальман. Он пастор церкви Берлин-Бранденбург. Они специально приехали на освящение.

Я увидела, как капли святой воды животворящим крестом окропили подвал. Процессия заглянула во все уголки деревянной кирхи и с возгласом «аминь» торжественно перешла к двухэтажному кирпичному корпусу.

– Мы сегодня освящаем это здание во имя Отца, Сына и Святого Духа. Построено оно в 1909 году на средства прихожан, в нем при приходе церкви размещалось Евангелическо-лютеранское начальное училище для детей. Мы вспоминаем сегодня и тех детей, которые в разные годы находились в стенах бывшего здесь во время советской власти приемника-распределителя НКВД. Мы вспоминаем тех детей, родители которых погибли в Великую Отечественную войну от рук немецко-фашистских захватчиков, родители которых пропали без вести, либо познали ужас немецких концентрационных лагерей, – звучал уверенно спокойный голос Веры Зауэр.

Нет, не о тех немцах говорил Адам Олеарий с игуменом Иоанном, не о тех…

Дети с зажженными свечами вошли в здание, чтобы пронести по этажам очищающий Огонь.

Неожиданно для себя я стала свидетельницей разговора двух пожилых мужчин – активных участников происходящего.

– Здравствуй, – начал разговор один из них. – Ты меня узнаешь?

– Нет, – удивленно ответил седовласый человек невысокого роста.

– Я – Шурка… Помнишь? Я тебя сразу узнал. Ты – Санька. Так ведь?

– Да…

– Помнишь военные годы? Ты тогда еще совсем мелким пацаном был.

– Шурка?! Помню… Неужели это ты?! Как ты меня узнал?

– По глазам… Они у тебя особенные… Других таких нет… А помнишь?..

Узкая, но длинная улица была целым миром для местных мальчишек. В трудное военное время полуголодные, полураздетые они гоняли по ней на самокатах, бегали, играли в дворовые игры. Улицу, давно переименованную в Спартаковскую, по старой