Андрей Упит - На грани веков

— Я не хотел этого, можете мне поверить. Не велел ее в имение вести насильно, ни в подвал заточать. Что с ними приключилось, я не ведаю.

Ключник набрался смелости.

— Барин… Лавиза опоила ее зельем, а потом и сама…

Курт кивнул головой.

— Я понимаю: чтобы спасти ее от позора и бесчестья. Безумная старуха! Волоска бы на Майе никто не тронул.

Ключник молитвенно сложил руки.

— Управитель над ней все время измывался. Нигде у нее, бедной, защиты не было. Субботний вечер продержал взаперти, в воскресенье с пистолями, с кольями в церковь.

— Где же был ее жених? Почему он ее не защитил?

— Он-то? Гляньте, барин, на этого заступника!

Упираясь руками в траву, Тенис приподнялся и сел, тщетно стараясь встать на ноги. Кто-то толстый, как мешок, свернулся неподалеку. Другой с бороденкой портняжки, кряхтя и охая, выползал из-под опрокинутого стола. Третий, подвернув голову, раскинув руки, лежал навзничь у дверей кухни.

Курта охватил неудержимый гнев, когда он обвел глазами этих людей и весь этот разор.

— Скоты вы! Не удивительно, что это дитя среди вас нашло кончину.

Расталкивая толпу локтями, выбралась небольшая чернявая баба, за юбку ее цеплялась хнычущая патлатая девчонка.

— Барин, да она сама виновата. Упрямая, сатана. Все вешалась на того кузнеца.

— Чего ты хочешь? Кто ты такая?

— Невестка Бриедиса, Анна. Вот этого ребенка они у меня давеча ночью насмерть перепугали.

Парень в рубахе, с красными лодыжками в волдырях вытягивал шею из-за ее плеча.

— А меня в крапиву… Ноги чисто огнем палит… В Бриедисах у гостей вся упряжь порезана, телеги разбиты. Кузнец… Друст… вся ихняя банда разбойничья!

Дородная краснолицая женщина заголосила, словно ее раздирают на части:

— Там наш дом догорает! Все мое добро пропало!

Но впереди всех выскочила другая, такая же дородная.

— Мой Тенис не пьяница, вы этого, барин, не думайте! А вот ежели кузнец шатается вокруг по лесу да грозится пришибить всякого, кто под руку подвернется… Чего это господин барон дозволяет ему тут стоять? Взять его надобно! В клеть его, в каретник!

Из толпы, выписывая ногами кренделя, выбрался верзила е красным платком вокруг головы.

— И Сусурова Клава в каретник! Он мне голову расшиб… Иду по приказу управителя взять его, — а ой меня крышкой от ларя… аккурат ребром. Ладно еще, что насмерть не зашиб.

Курт не мог больше сдержаться и топнул ногой.

— Чего вы раскаркались! Так вы встречаете своего господина! Два трупа и стая воронья кругом. Одичали совсем! Но я знаю, кто вас этакими сделал…

Люди зашевелились и обратили взгляд куда-то в сторону замка. Курт оглянулся.

Из дверей подвала выбирался Холгрен. Сначала высунул голову, испуганно огляделся, потом, держась за косяки, вылез и сам. Обогнул Эку, который тихо стонал во сне и шевелил пальцами, словно стискивая что-то в ладони, целый рой мух облепил засохшие на подбородке и шее пятна крови. Остановился и повернулся к горящему дому, лицо его стало землисто-серым, он хотел было бежать туда. Но тут увидел Мартыня, за которым стояли Клав, Криш и Красотка Мильда, хотел кинуться назад, но не успел. Курт подскочил к нему, схватил за грудь и встряхнул.

— Вот ты где, негодяй!

Холгрен и не думал сопротивляться. Правая рука его болталась, точно, перебитая. Курт рванул его вперед.

— Иди, иди, полюбуйся на свои славные дела!

Подтащил к Лавизе, заставил согнуться так, что тот головой чуть не ткнулся в землю, потом пихнул к Майе.

— Вот теперь все ладно, да? Теперь ты сыт?

Эстонец хоть и перепуган был, но заговорил отчетливо:

— Это вот она, проклятая ведьма, натворила. Давно уже хотел турнуть ее в лес.

— Мало ты еще людей загнал в лес? А сам ты туда смеешь ногой ступить?

Тут подошла Мильда. Курт опять увидел те же самые глаза, которые так напугали его в смолокурне.

— Он меня батогом ткнул. Нога у меня занемела, едва волочу.

— И тебя! Есть ли здесь кто-нибудь, кому этот, называемый вами эстонцем никакого зла не сделал?

— Вон Падегова Криша он в пятницу велел Плетюгану полосовать так, чтобы тот три дня не вставал.

— Он смутьян и господ поносил, как и кузнец. Вы ее не слушайте, от нее в имении спасу нет, на всех парней вешается, — попытался вмешаться Холгрен.

Мильда, совсем обезумев, закричала истошным голосом:

— Пес! Оборотень! Мало тебе было Лауковой да Греты! Хотел, чтобы я к тебе пошла постель стелить!

Холгрен только рот раскрыл, Курт затряс его так, что у того зубы лязгнули, потом толкнул к толпе и отер руки о камзол.

— Руки пачкать об этакую погань! Видите, люди, этого негодяя?! А я-то до сих пор мнил, что оставил в Сосновом управляющего!

Эстонец приложил ребром ко рту ладонь.

— Говорите, господин барон, по-немецки, чтобы они не понимали.

— Слышите, люди! Этот негодяй, которого я считал своим управляющим, советует мне говорить по-немецки, чтобы вы не поняли. Но именно поэтому я и хочу говорить так, чтобы вы поняли. Все до последнего! Это нужно и мне, и вам. Так знайте, это величайший мерзавец, какой был когда-нибудь на свете!

— Господин фон Брюммер…

— Придержи язык, когда я говорю! Только сегодня я узнал, что он все время мошенничал, накладывав на вас все новые и новые подати, о которых я ничего не ведал. Никогда я не приказывал ему требовать с вас лишних пять фунтов чесаного льна, и орехов, и коробьев.

— Господин барон, у меня была ваша доверенность.

— Доверенность у тебя была на то, чтобы действовать по справедливости, а не разорять моих людей, превращать их в нищих, которым стыдно встретиться на дороге с людьми из других волостей. За пуру зерна брал с вас две мерки отсыпки. В голодные годы шесть мужиков караулили клети, чтобы умирающий с голоду не взял оттуда горстки.

Где-то в толпе послышался боязливый шепот кучера:

— Барин… не сказывайте…

— Ничего, не бойся, старина. Теперь он больше никого не укусит… В сенокос он гнал вас возить кирпич, хотя замок надо было починить уже давно, и я распорядился, чтобы вы могли ездить за кирпичом в свободное время, зимой на санях. И у вас не хватило соображения послать ко мне двух человек с жалобой. Виттенберг не на краю света.

Мильда закричала, перебивая его:

— Эстонец уже стращал нас: барин жалоб не принимает, кто силком полезет, того сразу в каретник.

— Лжец же он, бессовестный лжец! Я хотел, чтобы вы мне по очереди рассказали, какую обиду он каждому учинил, да боюсь, что вы завалите меня жалобами с головой; так что я задохнусь. Когда же это ты присылал мне по два кошеля талеров, чтобы я мог проигрывать их в карты и проматывать с девками? Отвечай, если ты не самый гнусный лжец в мире!

Холгрен немного подумал, опустив глаза в землю.

— Этого я не говорил. Они сами лгут.

Ключник, видимо, сообразил, что больше бояться не приходится.

— Чего вы отпираетесь, господин управитель? Так вы и сказали Плетюгану, и я там был, и мой Марч. И про два кошеля, и про немецких девок.

— Я верю и без свидетелей, никто из вас не выдумает такой напраслины, какую он здесь возводил на меня. То, что лжец, еще полбеды, но он и вор к тому же. Мои леса он сводит, три года он обжигает кирпич для соседа, три раза в году зерно мелет, муку возит продавать в Ригу — гроша я от этого не видал. Зерно из клетей сам выгребает со старостой и писарем, чтобы ключник не знал, сколько выгребено. Мои закрома пусты, а лошадей еле заставишь бежать, Крысы-де у него все поедают. — Он внезапно замолчал, ударил себя по лбу и рассмеялся недобрым смехом — у людей мурашки от него пробежали. — Люди, люди, видите вы, что творится? Я хотел разобрать ваши жалобы, а выходит, что сам все время жалуюсь. Видите, как этот проходимец превращает своего господина в посмешище перед его же крестьянами?

Эстонец только поглядывал исподлобья, желая, чтобы этот опрометчивый юнец еще больше унизил себя перед толпой лапотников. Курту показалось, что даже нечто вроде ухмылки мелькнуло в злобных глазах этого мерзавца. Он подскочил к нему.

— Ты еще ухмыляешься, негодяй! Самого тебя надо бы в клеть, чтобы подходили все, кого ты мучил, и обламывали о твою спину палки и розги. Для тебя одного мне и впрямь надо было приказать сплести в Германии кнут с гвоздями. Твое счастье: я дал слово, что ворота каретника никогда не раскроются для того, чтобы там истязали людей.

Злобные глаза смотрели все так же. Курт не знал, что означает ухмылка эстонца и что у него в таких случаях на душе. От безудержного гнева и отвращения он плюнул ему прямо в лицо.

Холгрен съежился, рубец на его лбу побагровел. Он утерся рукавом.

— Господин фон Брюммер… вы зашли слишком далеко. Как же я здесь после этого могу распоряжаться людьми?