Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
Она замолчала, а я виска коснулся.
– Вот, – сказал. – След последней встречи нашей. А я в воздух выстрелил. Не посмел, не мог иначе, любовью нашей кля-нусь.
Аничка поднялась на цыпочки, притянула голову, поцеловала меня в седую прядь, вздохнула:
– Знаю теперь во всех подробностях, только подробности эти батюшка мне перед кончиной своей рассказал. Тогда же и простил нас с тобою окончательно и – благословил.
– Почему же он промахнулся? – спросил я. – Прости меня, Аничка, только я и сейчас этого понять не могу. Он же в лоб мне целился, и взгляд у него был…
Я опять про зубра в молдаванских кодрах вспомнил, но – промолчал. А Аничка опять вздохнула:
– Он убить тебя хотел, Саша. И ехал убивать. И к барьеру пошел убивать. И пистолет поднял – только не смог.
– Рука дрогнула?
– Нет. – Аничка решительно тряхнула головой. – У таких руки не дрожат. Я много раз спрашивала его, а он одно отвечал: промахнулся, и все. И только на смертном одре уж признался. «Знаешь, – сказал, – почему я промахнулся? Я на его лице вдруг твое личико увидел, доченька. И будто пронзило меня: да я же в тебя, в дочь собственную стреляю, в счастье твое, во внука собственного!.. И в последний миг, уже на курок нажав, успел ствол отвести. Чудом успел, милостию Божией…»
– Истинно, что милостию Божией, – вздохнул я. – Нет, ни в чем не виню его и обид никаких не держу: в полном праве своем он был, в полном праве. Да если бы у меня такая дочь была и прощелыга какой посмел бы…
Закрыла она рот мой поцелуем. Таким, что оба мы вздрогнули, точно одной молнией пронзенные. Стиснул ее ручищами своими, к себе прижал, а она шепнула на ухо:
– Потом, потом, все – потом. У нас ведь вся жизнь впереди. И ждать мы научились оба.
Какой-то последней трезвой мыслью понял, что права она, что навеки мы теперь, что спешить-то нам некуда. И обвенчаемся после сороковин по Полиночке, чтобы совесть чиста была.
– Я об обеде распоряжусь.
Аничка вышла, и что-то долго ее не было. Или казалось мне, что долго. Устал я ждать, устал…
Потом вернулась, но – одна, без сыночка нашего, Ванечки. Мы сели с ней друг против друга в гостиной, она полного отчета потребовала, и я ей все рассказал и про Полиночку, и про «Андрея Шенье», и про надпись «На 14 декабря», и про казематы, и про войну. Ничего не скрыл, потому что не должно было быть тайн между нами.
– Одного я не могу понять, Аничка, – сказал под конец. – Кто же разрешение выхлопотал, чтобы я самостоятельно до Кавказа добирался, а не в общем строю.
– Батюшка, – вздохнула Аничка. – Как дошел до нас слух, что ты арестован, так мы сразу же в Санкт-Петербург выехали. Но поздно: государь уже утвердил приговор офицерского суда, и единственное, что батюшка выхлопотал, так то разрешение для тебя. Но продолжал упорно хлопотать, почему мы сюда и не переезжали. А ты, упрямый, не писал ни родителям своим, ни моей кузине.
– Не мог я никому писать, – сказал я. – Убежден был, что ты за этого косноязычного Засядского замуж вышла, и весь смысл жизни моей пропал.
– Господи, какой там Засядский. – Она досадливо отмахнулась. – Просил он руки моей, назойливо просил и у меня, и у маменьки с батюшкой, но у всех отказ получил и в Россию тут же уехал. Батюшка наказал ему за нашим домом приглядеть, вот тогда он с досады и наплел тебе о грядущей свадьбе. А ты и поверил, глупый.
– Не знал я ничего, Аничка, ну ничего решительно. Тут любому поверишь…
– Я горничную свою домой отпустила и велела ей твоей кормилице Серафиме Кондратьевне сообщить, что сыночек у тебя родился. Неужели не передала?
– На смертном одре уж. Два слова всего: «Ванечка… внучек…» Невозможно было ничего понять, в бреду уж.
– Внучек… – грустно повторила Аничка и вздохнула. – Все же ясно: она тебя ведь сынком своим считала всю жизнь. Любая бы женщина поняла, но у вас, мужчин, наоборотная какая-то логика…
Вошел мажордом. Поклонился, доложил, что кушать подано.
– Ванечку сюда, к нам пришли, – сказала моя графинюшка и встала. – Будем праздновать, душа моя. По-семейному.
Тут появился сын. Белокурый, на меня похожий как две капли крови. И как я его сразу не узнал?..
– Подковы гнешь?
– Учусь, – серьезно ответил он. – Орехи в ладони колоть уже научился, батюшка.
Батюшкой меня назвать пока нелегко ему было. Но он улыбнулся при этом совсем как я. Аничка внимательно поглядела на нас и сказала сыну:
– Будь добр, сделай то, о чем мы с тобой, дружок, давно условились. Помнишь?
– Уж все приготовлено, маменька! – с радостью сообщил он и тут же выбежал.
– Пойдем к столу? – предложил я, подавая ей руку.
– Обожди, душа моя, – сказала Аничка. – Сейчас Иван Гаврилович нас с тобою пригласит.
– Иван Гаврилович? Почему же вдруг – Гаврилович? У вас что же, игра такая?
– Судьба, а не игра, – пояснила Аннет. – Я – грешница, сын – безотцовщина, и при крещении мальчику дал отчество его крестный, Гавриил Алексеевич Негожин, батюшкин приятель. Если хочешь, можем похлопотать о восстановлении твоего отцовства.
– Нет, не хочу, – сказал я. – Иван Гаврилович ничем не хуже Ивана Александровича. Сохраним это в нашем роду как память о нашей разлуке.
И вошел Ванечка. С тяжелым серебряным блюдом, на котором лежали эклеры…
…Серебро не ржавеет, даже пролежав два десятка лет в тине лебединого пруда…
Утоли моя печали…
Глава первая
1
– Ну как, Наденька, прошел первый день в гимназии? – спросил Роман Трифонович сестру жены. Втайне он считал девочку своей воспитанницей. – Какие сделала открытия?
– Открытие одно, но зато огорчительное, – очень серьезно ответила восьмилетняя гимназистка.
– И что же тебя огорчило?
– Нам задали выдумать пример на сложение. Все девочки складывали яблоки, конфеты или плюшевых зайчиков с куклами, а я, дядя Роман, взяла да и сложила всех своих пятерых братьев и одну сестру. Знаешь, сколько
