Иван Фирсов - Адмирал Сенявин

Английский бриг отошел от борта «Твердого», а Сенявин задумчиво смотрел ему вслед. Весь вчерашний день и до глубокой ночи размышлял он над судьбой эскадры. У него есть простой и быстрый выход из тупика. Он имеет разрешение императора в случае опасности уничтожить корабли, а экипажи свести на берег. Но что значит уничтожить своими руками свои корабли, которые хотя и истерзаны, но от этого еще дороже морякам? А судьба людей? Эти тысячи близких ему простых матросов и солдат, которые наравне с ним не один год делили тяготы службы, горечь утрат и радость побед? Отдать их в руки неприятеля? Офицеры будут в сносных условиях, но каково придется остальным? Много разных вопросов задавал он себе, прежде чем все-таки нашел другой, как ему кажется, единственно верный путь, не ронявший чести и достоинства русского флага и сберегавший его людей.

На следующий день знакомый английский бриг опять ошвартовался у «Твердого», Тайлер привез Сенявину проект конвенции.

— Мы старались самым деликатным образом составить конвенцию, чтобы менее всего могли быть оскорблены чувства вашего превосходительства, — почтительно проговорил Тайлер, протягивая Сенявину документ.

Внимательно прочитав конвенцию, Дмитрий Николаевич здесь же дополнил ее требованиями, чтобы все офицеры, матросы и солдаты морской пехоты немедленно и без всяких условий возвратились в Россию.

В конце концов, видя непреклонность Сенявина, англичане приняли все его условия, и конвенция была подписана к общей радости всех русских моряков. И осенним ясным днем русская и английская эскадры вышли в море и направились к берегам Англии.

На Портсмутском рейде вдруг тревожно замелькали сигнальные флаги английских кораблей, стоявших на рейде. Командиру порта адмиралу Монтегю только что доложили:

— Сэр, к рейду приближается странная эскадра под русскими и английскими флагами. Мы определили, что там есть корабли эскадры адмирала Коттона, но остальные корабли под неприятельскими флагами.

Монтегю уже на ходу дослушал доклад и спешил на пристань. «Неслыханный скандал. Неприятельский флаг спокойно входит в главную базу флота его величества».

Пока корабли становились на якоря, командир порта быстро поднялся на корабль Коттона и с ужасом узнал о подписанной конвенции.

— Сэр, вам придется держать ответ перед лордами Адмиралтейства, а возможно, и военным судом, — запальчиво произнес он, стремительно выходя из каюты и не слушая объяснений Коттона. — На адмиральский корабль, — кратко бросил он капитану катера.

На борту «Твердого» разъяренный Монтегю потребовал у Сенявина немедленно спустить флаг в порту его величества.

— Взгляните, сэр. — Он протянул руку к набережной, она была заполнена возбужденной толпой.

«Неслыханное дело, — слышалось тут и там. — Мы воюем с Россией, а, оказывается, уже пленены ее корабли».

— Еще ни разу за всю историю флот его величества не допускал такого позора — вражеские флаги в самом сердце Англии. От имени его величества я требую сейчас же, без промедления, спустить ваши флаги на всех кораблях.

Дмитрий Николаевич спокойно выслушал Монтегю. Он прекрасно владел английским, равно как и французским, итальянским и греческим, и всегда обходился без переводчиков.

— Господин контр-адмирал, — официально и холодно ответил Сенявин, — я здесь еще не пленник, пушки мой заряжены. Никому я не сдавался и не сдамся. Флаг мой не спущу и не отдам его, разве только с моей жизнью. — Сенявин холодно поклонился. — Честь имею.

Монтегю в недоумении убрался с корабля и послал немедленно донесение морскому министру.

На следующее утро Монтегю вновь появился на эскадре. Он привез письмо лорда Адмиралтейства Мульграу. «Его британское величество, — читал адмирал послание морского министра, — не признает и не может позволить, чтобы в его гавани развевался неприятельский флаг…» Он просил спустить флаги и не поднимать никаких и любезно приглашал Сенявина приехать в Лондон.

«Ну что ж, в конце концов, это резонная просьба короля, на его месте я поступил бы таким же образом», — дочитав письмо, подумал Сенявин и ответил лорду Мульграу: «Во владениях короля воле его противиться не могу, почему в обыкновенное время, по захождении солнца, с должными почестями корабельные флаги будут спущены; мой будет спущен ночью».

Вызвал всех командиров и сказал:

— Завтра с заходом солнца, как обычно, спустите флаги, должным образом убрать их и охранять наравне с оружием. Погода наступает осенняя, англичане могут и голову морочить, не исключено, придется здесь зимовать. Поразмыслите обо всем. О пище и тепле для служителей…

Потянулись недели и месяцы томительного ожидания. Как и предвидел Дмитрий Николаевич, англичане всячески затягивали отправку экипажей и пытались уклониться от выполнения подписанной конвенции. Лорды Адмиралтейства даже хотели привлечь Чарльза Коттона к военному суду за то, что «конвенция, заключенная в Лиссабоне, не приносит чести Англии».

Замерзли порты Балтики, пришла зима. На кораблях было холодно и голодно. Сенявин, как и все офицеры, разделял скудную пищу с матросами, переносил все невзгоды наравне с ними. Наступила весна. Англичане намеревались переправить русских моряков в Архангельск, подальше от Балтики, но Сенявин отверг это предложение. На несколько месяцев боевой состав удалялся от театра военных действий. Наконец, после долгих проволочек, англичане в августе 1809 года предоставили транспорта…

Перед тем как покинуть корабли, несколько десятков офицеров собрались на «Твердом». Кают-компания была набита битком, дверь ее распахнута настежь. Офицеры толпились в проходе и дальше в коридорах. К Сенявину зашел теперь уже капитан первого ранга Рожнов.

— Ваше превосходительство, имею честь от имени офицеров эскадры просить вас благосклонно пройти в кают-компанию и выслушать нас.

Похудевший, с несколько осунувшимся лицом, Дмитрий Николаевич смущенно развел руками: «К чему бы это?» Однако просьбы собрания офицеров исполняются свято. Он встал, и Рожнов, отступив, пропустил его вперед.

В кают-компании воцарилась тишина. Малеев открыл сафьяновую папку и начал читать:

— «Вы в продолжение четырехлетнего главного начальства над нами во всех случаях показали нам доброе свое управление.

Как искусный воин, будучи неоднократно в сражениях с неприятелями, заставили нас, как сотрудников своих, всегда торжествовать победу.

Как добрый отец семейства, вы имели об нас попечение, и мы не знали нужды, а работу и труд почитали забавою. Вы оное видите на удовольственных лицах наших.

Вы своим примером и наставлением, одобряя за добро и умеренно наказуя за преступления, исправляли наши нравы и отогнали пороки, сопряженные с молодостью, в том порукою наше поведение.

Будучи в утесненных, по несчастью, обстоятельствах, вы отвратили от нас всякий недостаток, даже доставили случай пользоваться удовольствиями, и мы были и есть счастливы…»

Сенявин взглянул на Малеева, офицеров, с благоговением смотревших на него, и непроизвольно ему передалось их волнение.

Малеев читал долго, видимо, сочинял адрес не один человек. В эти минуты и Сенявину, и стоявшим бок о бок с ним офицерам вспоминалось многое…

«…Изъявить ли вам наше почтение, нашу любовь? Но они давно уже обитают в сердцах наших и вам известны…»

Откуда-то сзади Малееву передали красивую серебряную с узорами вазу. Четыре змеи, как символы мудрости, обвивали ее, упираясь головами в широкий золотой пояс.

Малеев взял вазу:

— Просим вас, ваше превосходительство, чтоб приняли сей подарок от нас благосклонно и не сочли его за лесть.

Прежде чем передать вазу, Малеев зачитал гравировку на золотом поясе:

— «Вице-адмиралу и кавалеру Дмитрию Николаевичу Сенявину российскими офицерами на эскадре, под главным его начальством находящимися, во изъявление своего к нему усердия, любви и благодарности, 1809 года».

Сенявин взял вазу, поставил ее на стол и обнял Малеева. Офицеры радостно зашумели, а Малеев поднял руку:

— Дмитрий Николаевич, еще слова нашего признания вам.

Вперед вышел Броневский:

Се — кто присутствием желаннымЕдин всех веселит сердца —Начальник, славою венчанный,Являющий собой отца;Врагов России победительИ счастья нашего творец,Надежда всех и покровитель,Кто незабвен ввек для сердец.

Не успел Броневский закончить, как в тишину кают-компании ворвался полуденный звон корабельного колокола — рынды. Он звал экипаж обедать. Последний раз перед дальней дорогой на Родину…

Завершилась четырехлетняя сенявинская эпопея.

Затяжные бои с французами на побережье и архипелагах Адриатики подтвердили силу русского оружия. Боевое братство с черногорцами сроднило экипажи кораблей, солдат с гордыми и отважными людьми.