Геннадий Ананьев - Бельский: Опричник

— Отчего так?

— Он в Думе поклялся пятнадцать лет никого не казнить.

— Верен Годунов себе. Он исподтишка действует. Умерщвляет сосланных в дороге, а неволею постриженных монахами — в кельях.

— Я не слышал, оружничий, твоих слов. Если хочешь, чтобы я бывал у тебя, не все говори, о чем думаешь и что знаешь.

— Даю слово.

Ему нельзя было рвать тонкую нить, связывающую с миром, тем более, лишаться верного контролера за приготовлением для него пищи. Разве можно уповать на порядочность Годунова, который так коварно поручил Габриэлю дознание и вполне может попросить его же приготовить зелье ядовитое, и тот с великой радостью исполнит эту просьбу. А это ему совсем ни к чему, ибо вот-вот должен пойти слух, что законный наследник престола Дмитрий Иванович жив, и тогда царь вынужден будет осторожней относиться к узнику: всем известно, что он — опекун царевича по воле Грозного, и казнь его воспримется как страх перед разоблачением в злодействе.

Вот, наконец, долгожданное. Глава Казенного двора появился в камере необычно возбужденный.

— Кремль волнуется. Борис Федорович в Новодевичий поспешил к сестре своей, вдовствующей царице, на совет, а может, из страха, как бы его не сбросили с трона сразу же. Весть пришла из Польши, что жив царевич Дмитрий Иванович. У Вишневецкого князя укрывался, теперь у Мнишека объявился, у Сандомирского воеводы, близкого к королю. Король тоже вроде бы признал его законным наследником и пообещал поддержать, если он имеет намерение вернуть себе престол Русский по праву крови.

Богдан едва сдерживает взбесившуюся радость, стремясь показать лишь свое любопытство, не более; но хитрый глава Казенного двора словно насквозь видит собеседника.

— Тебе по духовной опекать надлежало царевича Дмитрия Ивановича, и не думаю я, чтобы ты отмахнулся от завета Грозного, который держал тебя у сердца своего…

— Ты просил меня не говорить лишних слов, я обещал, теперь я прошу тебя об этом же. Иначе я откажусь от встреч с тобой.

— Ладно. Клянусь.

Разговор о Дмитрии Ивановиче не прервался, но теперь он обходил далеко стороной роль Бельского во всей этой шумихе, взбудоражившей Кремль и еще не переплеснувшейся через его стены. Но слух наверняка долго не удержится в пределах Государева Двора, он просочится через его границы и всколыхнет всю Москву. Когда же дойдет до всех старейших городов, не оставит равнодушным и их.

«Годунов поймет, что обскакал я его на вороных», — с гордостью думал Богдан, одновременно предвидя более решительные меры захватившего трон. Поэтому в конце разговора попросил главу Казенного двора:

— Смени для верности повара. Возьми моего. Из моих слуг и в помощники ему. Только ни в коем случае близко не подпускай моего кравчего.

— Соглядатай Борисов?

Бельский промолчал, глава Казенного дома понял свою оплошность и прикусил язык.

Через несколько дней еще одна новость: Борис послал за стрелецким головой Отрепьевым-Смирным, чтобы снарядить того в Польшу для подтверждения того, что царевич Дмитрий вовсе не царевич, а племянник Смирнога Григорий Отрепьев.

«Поздно. Доказательства истинного лица Дмитрия Ивановича уже давно в Польше, и никто не поверит посланцу Годунова».

Впрочем, сомнения просочились в душу: если король Сигизмунд Третий захочет ссориться с царем, то сделает вид, будто поверил словам так называемого дяди и отмахнется от наследника престола, назвав его Лжедмитрием. Хотя вряд ли Сигизмунд так бесчестен. Он же не Баторий, не баловень судьбы, а по крови своей полноправный король, и он не отступит от своего обещания поддержать законного наследника Российского престола, лелея при этом и свою выгоду: царь, восстановивший свое право с его помощью, станет уступчивей и вернет города, принадлежавшие долгое время Польше.

Да, спокойного царствования Годунову больше не будет. Можно с полной уверенностью говорить о нависшем над ним роке.

Рок роком, но до удара его еще не так близко, а Бельский пока в его руках. И что он предпримет? Позовет ли к себе, сам ли спустится в подземелье? Но, вполне возможно, ни то, ни другое: пришлет убийц, и они свершат очередное черное дело. Тут надежда на главу Казенного двора, который вполне может помешать убийцам, а уж слух о попытке свершить Годуновым очередное злодейство, распространится моментально, а это царю не на пользу. Особенно сейчас. А он не дурак, чтобы самому себе вредить. Скорее всего — сошлет.

Вывод Богдана оказался не совсем верным. Впрочем, все по порядку.

Царь Борис появился на Казенном дворе совершенно неожиданно, никого прежде не предупредив о своем намерении, но, к счастью, глава Казенного двора, уже посетив Бельского, вернулся в свой кабинет, где его и застал государь.

— Хочу видеть Богдана Яковлевича Бельского.

— Воля твоя, государь. Ключи у меня. Вот они. Я сопровожу, а если прикажешь, останусь с тобой, взяв даже стражников на всякий случай.

— Сопроводи. Но говорить с ним я стану наедине.

Не рисковал ли он? Когда они остались одни, Богдану так захотелось накинуть цепь, какой были скованы его руки, и давить, давить, пока свойственник его не испустит дух, но он великим напряжением воли сдержал себя. Особенно трудно было сдержаться Бельскому, когда коварный соперник заговорил:

— Ты хотел моей смерти, получилось же так, что твоя жизнь в моих руках.

Бельский ждал именно этих слов и давно приготовил на них ответ, теперь, подавив желание задушить недруга и немного успокоившись, ухмыльнулся презрительно.

— Вроде бы все верно, только не совсем. Ты не сможешь этого сделать, не рискнув тут же лишиться трона. Царевич Дмитрий тогда получит еще большую поддержку не только бояр и дворян, а и большей части москвичей. Не забыл ли ты и о тысячах россиян?

Замолчал, ожидая, как поведет себя Борис, но тот молчал, как в рот воды набрав, и тогда оружничий, ободренный догадливостью Годунова, продолжил:

— Да, я в исповеди перед казнью ничего не скрою. А если сыну Эйлофа, Конраду удастся бежать, а я уверен, что его уже нет в Москве, заговорит и Эйлоф. Во весь голос. На всю Европу. И тогда все царствующие дома отвернут от тебя лики свои. Вот и прикинь, выгодна ли тебе, свойственничек, казнь моя, да и смерть вообще, ибо я написал исповедь свою, она тебе недоступна, и появится сразу же, как я буду отравлен или удавлен. И еще… Ты сам назвал меня опекуном царевича Дмитрия, не зная, что Грозный завещал это в духовной. Ты просто хотел удалить меня из Кремля под благовидным предлогом, ибо рассчитывал на доверчивость мою. Но я не лыком шит.

Годунов вновь не проронил ни слова. Он мог бы вовсе не брать во внимание угрозы Бельского, посчитав их пустопорожними, но один факт, имевший место, настораживал — сын Эйлофа Конрад действительно исчез. Без следа. Теперь он понял, что случилось это с участием Богдана, даже удаленного из Москвы. Он ловко обезопасил себя.

«Ничего! Ты еще почувствуешь мою руку! Мою месть!»

Он вышел, так и не выдавив из себя ни одного слова, и Бельский уверился — он спас свою жизнь.

На следующее утро его повели в пыточную. Горн не горел зловещим пламенем, накаляя до белизны орудия пытки. Самого палача не видно. Пара медведеобразных подручных, каких прежде Богдан не видел в пыточных.

«Что задумал враг?!»

Вошел подьячий. Основательно устроился за своим столом и принялся с великим старанием очинивать перья. Навострив с особой тщательностью самое большое перо, принял позу готового писать все, что ему повелят.

Прошло еще несколько минут, и в пыточную вплыл Габриэль. С язвительной ухмылкой извинился за опоздание и достал из кармана бархатного камзола маленькие серебряные щипчики.

— Приступим, мой дорогой начальник.

Пара медведечеловеков скрутили Бельскому руки, и Габриэль, подойдя почти вплотную, принялся в упор разглядывать бороду.

— Пышна. Красива, — оценил ее будто для себя, затем Бельскому: — Мне велено выщипать твою бороду до последнего волоска, если ты и впредь станешь упорствовать, отрицая попытки уговорить меня подготовить ядовитое зелье для правителя, ныне царствующего.

— Извет. И ты знаешь это!

— Что ж, тогда терпи.

Габриэль наслаждался. Он выбирал самый приглядный волосок и не рывком вырывал его, а долго тянул, чтобы больней, но Бельский не чувствовал боли — он клокотал: какой позор! Лишил бы лучше жизни, чем оставлять без бороды.

Чуть более часа забавлялся Габриэль, после чего произнес с тяжелым вздохом:

— Притомился я. Сегодня достаточно.

Подручные отпустили руки узнику, но не отступили от него ни на шаг, готовые действовать, если вдруг оскорбленный оружничий кинется на доктора; подьячий отер о бархотку перо, которое все это время макал в чернильницу, хотя ему явно ничего не предстояло писать, и вышмыгнул из пыточной.