Камила - Станислава Радецкая

хорошо одетые люди меня сторонились; мое потрепанное и перепачканное платье, непокрытая голова ясно показывали, из какой клоаки я явилась.

День был теплым, и я пошла к речке, чьи берега заросли густым ивняком. На ближайшем чистом месте стирали прачки, весело переговариваясь друг с другом, сытые, счастливые, и мыльную пену с мутной водой уносило быстрым течением от города. Женщины вряд ли погнали бы меня прочь, но выйти и заговорить я не рискнула. Я корила себя за это, потому что у них, наверное, можно было попросить хлеба, и, вероятно, даже помочь за небольшую плату, но немота и страх сковывали мне уста, гнали прочь от людей.

Вначале я еще думала о Гансе и о том, что спаслась, и о своей госпоже, и о том, что мне делать теперь, но чем дольше я шла, тем чаще мысли исчезали, уступая усталости, и голова становилась пуста, как горшок после ужина. Берег круто уходил вверх, выщербленный и высушенный ветром, но вдоль реки тянулась узкая песчаная полоса, и я спустилась к ней, чтобы зачерпнуть воды и умыться. От холода заломило зубы, и руки покрылись мурашками, но я от души напилась, чтобы заглушить на время голод, и все-таки расплела косу, чтобы промыть волосы. В воду я заходить побоялась — течение было быстрым, и, как знать, насколько река глубока. Плавать меня никто не учил, а тонуть не хотелось. Юбку и передник я тоже замыла, чтобы оттереть остатки присохшей еды, и надела назад: высохнут на мне, не беда.

Чем дольше я коротала здесь время, тем ясней мне становилось: идти некуда. Мне нужно было потребовать своих денег у госпожи Бах и забрать свои пожитки, которые можно продать, но Вена была так далеко отсюда! Я решила возвращаться назад, в поместье, в надежде, что меня там покормят. Может быть, получится поговорить с госпожой, если она не уехала, и добиться, чтобы меня рассчитали за мою службу немедля.

По дороге мне встретились несколько диких яблонь, под которыми валялись подгнившие плоды. От них сводило челюсти, и мне хотелось жмуриться, чтобы избавиться от кислоты и горечи во рту, но все же я ела и ела, пока не подступила тошнота, и взяла с собой про запас, распихав по карманам. Оставалось надеяться, что от них не скрутит живот, и, видит Пресвятая Дева, я бы отдала все яблоки с яблоней в придачу за корочку хлеба! К счастью, мой желудок был неприхотлив, и к вечеру я добралась до ворот поместья, задержавшись на том месте, где мы когда-то встретили с госпожой старика. Какой наивной я была тогда и какой счастливой! Если б только можно было забыть прошлое, как хорошо бы мне жилось — спокойно и радостно. Верно служить господам, как завещал барон, и заботиться лишь о хозяйстве.

Мимо меня пропорхнул бесцветный ночной мотылек и спрятался в траве. Я провела рукой по облезлой кисти мятлика, который в этих краях называли травой-метелкой, и потревоженный мотылек поднялся над травой и улетел прочь, дергаясь вверх-вниз, как строчки у пьяного писаря. Когда я была совсем маленькой, мы с мамой загадывали желания и спрашивали у мятлика: сбудутся ли они. Гадание простое: резким движением один раз нужно провести по стеблю, чтобы колоски собрались в букетик между пальцев. Если он оказывался пышным и низеньким, мама говорила, что Господь дает знак одобрения; если из него торчал длинный хохолок, лучше было забыть о своих мечтах. Я потянулась узнать о будущем, но вовремя остановилась — детство давно прошло, мама умерла, так к чему заниматься глупостями? Вместо того я толкнула створку ворот и вошла внутрь.

В окне каменного приземистого дома привратника мерцал огонек. Пахло жареной бараниной с чесноком, и я невольно сделала шаг, потянувшись к запаху, когда на меня из-за сторожки вылетел один из псов привратника. Он был похож на порыв серого ветра, и я перепугалась, что он порвет меня. Нас разделял шаг, когда он остановился, громко залаял, а потом бешено завилял хвостом, вихляя задом, и лизнул мне руку.

— Хороший пес… — дрожащим голосом сказала я. Он ухватил меня за подол юбки, и я осторожно потянула ткань на себя, чтобы не порвать.

Скрипнула дверь, на землю упал квадрат света, и в нем показалась тень. Блеснула сталь, и я узнала однорукого привратника.

— Убирайся подобру-поздорову, кто бы ты ни был, — пригрозил он, - Спущу с тебя шкуру и прибью на забор, чтобы другим неповадно было.

— Не надо… — у меня пропал голос. Я вспомнила его рассказы о войне и жестокостях, которые он смаковал, как обжора — вкусную еду. Я видела, как он резал свинью для кухни, и ничуть не сомневалась, что сделать то же с человеком ему нетрудно.

— Бродягам здесь не подают. Ты одна тут, что ли? — привратник пригляделся ко мне и опустил пистолет. Он прикрикнул на пса, заправил пистолет за кушак рядом с пустым рукавом камзола и схватил меня за плечо, чтобы грубо протащить к свету. Я не сопротивлялась.

— А, это ты, - любопытства в его голове я не услышала. — Почто явилась? Думаешь, тебя ждут здесь с объятьями?

Привратник наклонился ко мне ближе, и на меня пахнуло тяжелым духом давно не стиранной одежды и грязных волос.

— Каждый в округе теперь знает, кто ты, — у него не хватало двух зубов сбоку, отчего ухмылка на рябом лице казалась особо противной. — Могу тебя пустить переночевать, если погреешь мне постельку.

Я отчаянно помотала головой.

— Не хочешь? — спросил он тихо и глумливо. — Я тебя и накормлю, и напою… В тюрьме тебе так мягко не стали, как я постелю.

Он отпихнул пса ногой, который пытался влезть между нами, и тот жалобно взвизгнул.

— Кто здесь, господин Вайс? — окно отворилось, и из него выглянула заспанная кухарка в ночном чепчике.