Френк Слотер - Чудо пылающего креста

Когда из Дрепанума, прервав свои дела, связанные с подготовкой к путешествию в Сирию, Палестину и Иерусалим, в Никомедию приехала Елена, Константин не захотел увидеться с ней. Она, однако, вопреки его распоряжению, вошла в личные покои сына, где он сидел, изолировавшись от всех. И стража даже не пыталась остановить ее: ведь повсюду было расклеено постановление о том, что она провозглашается августой. Константин поднял на мать глаза, красные от бессонницы и от слез преданного любимым существом человека.

— Это правда, что ты лишил Криспа титула цезаря Галлии? — гневно вопрошала Елена.

— Да. А как ты об этом узнала?

— От Констанции. Но почему ты не сообщил мне сам, а ждал, пока я не узнаю это из дворцовых сплетен?

— Что сделано, то сделано, — мрачно проговорил Константин. — Какая теперь разница?

— Но почему?

— Потому что мой сын предал меня! — Константин снова закипел гневом, как в тот раз, когда он выслушивал Марцеллина. — Тебе известно, что он поехал в Рим и позволил там устроить себе празднование в свою честь?

— Он меньшего и не заслуживал — после побед тебе же на славу, — Елена смерила его оценивающим взглядом. — Уж не ревнуешь ли ты к собственному сыну?

Вопрос попал в цель или так близко от нее, что заставил Константина задуматься. Он и сам спрашивал себя об этом не раз, лежа бессонными ночами с разрывающимся от страдания сердцем и не зная, как можно залечить эту рану. А более того, он понимал, какую ужасную совершил ошибку, издав свой эдикт, призывающий доносчиков к предательству других людей, однако не мог заставить себя публично признаться в том, что ошибся.

— Допускаю, мама, что Крисп заслуживал триумфа, — наконец проговорил он. — В свое время я бы и сам устроил это чествование — скажем, на десятилетие его цезарства. Но теперь-то зачем он поехал в Рим, как только не с этой целью? И к тому же принес жертвы старым богам.

— Откуда ты знаешь?

— Мне рассказал Марцеллин, а уж он бы врать не стал. Зачем еще Криспу приносить жертву Аполлону, как не затем, чтобы напомнить римлянам о том, что он не христианин, как его отец?

Опешив от этого вопроса, Елена молчала.

— Видишь, ты не можешь ответить — как и я. Наверное, он ищет поддержки Рима, чтобы захватить Италию и все, что уже получил от меня. Максимиан, Бассиан, Лициниан, а теперь и мой сын. Ну почему это те, кому я доверяю, должны всегда предавать меня? — Это был вопль отчаяния.

— Крисп не предал бы тебя умышленно, я в этом уверена. — Она вдруг хищно прищурилась. — Это, наверное, ее проделки.

— Чьи?

— Твоей жены. Не забывай, что она — дочь Максимиана и в жилах ее течет кровь предателей. Как раз такое и могло бы прийти в голову Максимианову отпрыску.

В темные часы ночи, мучаясь от наплыва сомнений и уколов совести, Константин припоминал, как сильно раздражало Фаусту назначение Криспа цезарем, пока он не уверил ее в том, что другие земли империи будут переданы во власть ее сыновьям, — и он только что выполнил это обещание, сделав Константина II цезарем Галлии. Но между Фаустой и Криспом существовали дружеские отношения, порой он даже подумывал, что не слишком ли дружеские. И, похоже, не было никакой выгоды для нее или ее сыновей в том, чтобы римляне чествовали Криспа как героя — скорее наоборот.

— Что ты собираешься делать? — спросила Елена.

— Я приказал Фаусте немедленно приехать в Никомедию. В послании, освобождающем Криспа от цезарства Галлии, также приказано и ему явиться сюда. Я позволю ему защититься, если он сможет.

— Но будет ли это справедливый суд?

— Как ты можешь в этом сомневаться? Моя родная мать — насчет моего собственного сына?

Елена подошла и положила ему руку на плечо:

— Я понимаю: заботы правителя велики. Но они так тебя изменили, Флавий. Стоит ли это допускать?

Усилием воли он подавил в себе желание разразиться бранью и подождал, пока эта мгновенная вспышка гнева уляжется.

— Скажи, мать, неужели я так сильно изменился? — спросил он наконец.

Она кивнула головой, как-то очень серьезно и грустно.

— Сперва я не верила, когда другие люди говорили об этом — люди, любящие тебя и вовсе не желающие навредить пустыми разговорами. Даже Даций, перед тем как уехать в Галлию, просил меня попытаться как-то образумить тебя. Но я полагала, что ты просто стал вспыльчивым — еще не прошло напряжение только что оконченной войны.

— Я всегда нахожусь под напряжением! Кажется, что все теперь идет не так, как надо.

— Может, это потому, что ты требуешь слишком много от других и от самого себя. Немногие люди имеют такую силу воли, как у тебя, сынок, чтобы на протяжении всей жизни постоянно идти к своей цели. Даже Господь наш молил Отца, чтобы миновала его чаша сия, когда узнал, что его должны арестовать и прибить гвоздями к кресту.

— И все же Христос сказал: «Впрочем, не как я хочу, но как Ты», — напомнил он ей.

— Да, но уверен ли ты, что изменился благодаря Божьей воле, а не своей собственной?

4

Широки были преобразования Константина в области управления, но в религии они заходили еще дальше. Во времена Медиоланского эдикта священнослужители признавались отдельным классом индивидуумов и освобождались от тяжких обязанностей, переходивших к римским гражданам. В результате богачи сразу же бросились вступать в ряды духовенства, и время от времени пришлось издавать эдикты, регулирующие эту тенденцию.

Года за три до решительной победы над язычеством императорским декретом Константин разрешил христианской Церкви принимать наследства, и многие приходы в крупных городах и наиболее населенных районах приобрели значительное богатство. Осуществляя и далее свою программу реформ, Константин позволил теперь правительству делать регулярные пожертвования Церкви, включая земельные доходы и доли в урожае. В то же время определенные прерогативы императорской власти передавались церковным властям. Им позволялось даже выносить приговоры. Это делали епископы на заседаниях арбитражного суда, решающего религиозные разногласия, обладая той же властью, что и судебные чиновники империи.

Хотя каждый все еще был волен поклоняться каким угодно богам, церемониальные жертвоприношения каким-либо иным божествам, кроме христианского, упразднялись, и всем становилось вполне очевидно, что их правитель отдает предпочтение именно христианству. Однако, по иронии судьбы, та сила, на которую Константин стремился опереться в делах правления, вскоре оказалась настоящим «бельмом на глазу» у этого правительства, грозя даже восстанием в отдельных частях империи.

На этот раз спор разгорелся не по поводу поведения духовенства, как это было в случае с донатистским расколом, теперь задевались вопросы, касающиеся самой природы Бога и Его Сына.

Глава 30

1

Когда Евсевий из Кесарии появился при дворе в Никомедии, Константин впервые осознал одну очень важную вещь: то, что принималось им за местные религиозные разногласия, теперь обросло более широким кругом проблем.

— Рад видеть, что ты избежал неприятностей, связанных с гонениями на Церковь, — сказал он, приветствуя Евсевия, довольно быстро дослужившегося до чина епископа.

— Пришлось немного посидеть в заточении в Египте, — сообщил Евсевий. — Но Бог вовремя позаботился обо мне, — может, чтобы я смог и дальше писать историю Церкви.

— Я знал, что ты стал епископом Кесарии, но о последнем проекте запамятовал.

— Я думаю, это поможет другим понять, через какие превратности прошла наша Церковь, — сказал Евсевий. — Вот только в последнее время меня одолели нынешние проблемы, из-за которых трудно писать объективно о прошлом. Неловко мне, доминус, обременять тебя ими, но, видно, придется: я приехал специально, чтобы поговорить с тобой о священнике по имени Арий и о его разногласиях с епископом Александром из Египта.

— И чего это священникам нужно непременно спорить и ссориться, когда они связаны единой целью служения Богу?

— Возможно, что именно наше рвение служить Богу как можно лучше и вызывает у нас разногласия, — признался Евсевий, — Ведь вопросы военной политики наверняка время от времени сталкивают твоих военачальников.

Константин улыбнулся:

— Когда бы они ни возникали, я решаю их, сталкивая их головами до тех пор, пока все не думают, как один. — Затем лицо его посерьезнело. — Но головы духовенства, похоже, будут покрепче, чем солдатские: чем больше я сталкиваю их, тем они, нередко, чаще ссорятся. Короче, я почти пришел к убеждению, что правительству не следует принимать никакого участия в религиозных делах.

— Но должен же быть высший авторитет, — возразил Евсевий, — А иначе как бы решалось то или другое?