Елизавета Дворецкая - Ольга, лесная княгиня

Я, разумеется, не стала бы об этом рассказывать, если бы не то, что случилось сразу после этого.

Когда я вышла, во дворе никого не было видно: Бьярки расхаживал в другом конце. Луна светила ясно, и я хорошо видела дорогу к нашей избе.

Но едва я сделала пару шагов, как что-то крупное и черное зашевелилось в густой тени под тыном, а потом бросилось на меня! Я успела крикнуть и отшатнуться, ударившись спиной о стену нужника.

А это черное метнулось ко мне, притиснуло к стене, горячо дохнуло мне прямо в лицо, а потом вцепилось зубами в горло!

Теперь я уже не могла кричать; я была в таком ужасе, что не знаю, как не умерла на месте только от него. Однако в тот же миг меня отпустили, а в стену рядом со мной вонзилось копье.

– Ах ты, йотунова кость… – донесся до меня голос Бьярки.

Я упала под стену и съежилась, закрыв голову руками.

Бьярки выдернул копье из бревен и кинулся в тень под тыном. Он ударил еще раз, издал торжествующий крик, а потом – досадливый и принялся ругаться.

Стукнула дверь.

– Что там такое? – крикнул муж.

Бьярки отвечал руганью.

Открылась еще одна дверь, кто-то вынес факел. Бьярки стоял у тына и пытался вырвать копье, которое с размаху слишком глубоко засадил в толстое бревно.

На копье болталось что-то, прибитое острием к стене.

У меня мелькнула дикая мысль, что это шкура… того существа, что на меня напало.

Муж подошел к Бьярки, взялся за древко и высвободил наконечник. «Шкура» упала наземь, и они ее подобрали. Челядь принесла уже два факела, они попытались рассмотреть, но ничего не вышло.

– Оставим до утра, – сказал муж. – Ни тролля не видно! Жена! Где ты? Ты жива?

Он подошел и поднял меня на ноги. Поднесли факел, и я зажмурилась.

– То вупырь был! – кричал Бьярки. – Заесть ее хотел. Как она вышла из нужника – так и набросился…

– А ты куда глядел? – заорал муж. – Мою боярыню чуть не сожрали возле ее собственного нужника, а тебе и горя нет! Тебя зачем здесь кормят? Хочешь обратно по причалам слоняться?

– Могу и по причалам послоняться, – буркнул Бьярки. – Все лучше, чем в прорубь с проломленной головой…

– Не кричи на него, – попросила я тихо, держась за горло. – Это ведь он меня спас.

Муж слегка переменился в лице, но отвернулся и поднял меня на руки.

Я могла и сама идти, но… я никогда не спорила с ним, если без этого можно было обойтись.

Кроме Бьярки, до утра двор сторожили еще трое.

Едва рассвело, Мистина вынес на двор эту «шкуру», которая хранилась запертая в клети. Я бы не удивилась, если бы это оказалась волчья шкура, сброшенная оборотнем-волколакой.

Но то, что мы увидели, было гораздо хуже.

Перед нами лежала на подсохшей весенней земле широкая накидка из толстого серого войлока, странного покроя, каких у нас не носят. Сильно потасканная, с вырванным куском и обожженная с одного края. В ней была большая дыра, прорванная копьем Бьярки. Мы все углядели в накидке нечто знакомое…

– Да это же… Того ирландца, – сообразил Бьярки. – Ну, отца Килана. Он в этой вотоле тогда на причале сидел.

– Именно так! – Мистина прояснился в лице и ткнул в Бьярки пальцем. – Это он! Килан! Я думал, он просто сумасшедший, а он, оказывается, еще и волколак!

А в ворота уже стучали.

От нас, кажется, никто еще не выходил, кроме пастухов со скотиной, а уже по всему Киеву знали о нашем ночном приключении.

Все хотели «спросить, здорова ли боярыня», а на самом деле – взглянуть на «волколачью кожурину». Собралась толпа, так что уже по улице было не пройти, и крик становился все громче.

– Пойдем! Это он людей ел! – кричали все, будто уже было поедено сорок человек.

– Иначе мор будет!

– Всех нас сожрет!

– Я говорил!

– От них все беды, от моровлян этих!

– Я давно за ним примечал: ходит весь красный, рожа красная, глаза красные, что твои угли! Я-то думал, бражки хлебнул, а он вон что – кровушки человечьей!

– У кого еще холопы не пропадали?

– Пойдем к Предславу! Пусть выдаст вупыря своего!

– Пусть выдаст!

Толпа всколыхнулась, дрогнула и покатилась прочь от нашего двора.

Когда я подбежала к воротам, там стояли всего четыре-пять человек. Среди них виднелась белая остроконечная шляпа, венчающая черноволосую голову Куфина бар Йосефа.

– О, мой бог! – Он воздел руки. – Неужели сегодня ты явил нам такую милость и во всем виноваты не мы? Скажи, госпожа: когда чудовище вцепилось зубами тебе в горло, ты не ощутила, что это были жидовские зубы?

– Конечно, нет! – Я чуть не засмеялась, хотя меня больше тянуло заплакать.

– Но это такое чудо, что в этот раз они пошли громить двор князя Предслава, а не мой, не Гостяты и не Авраама с Ицхаком, что я просто не верю. Тем более что я уже стоял здесь, и меня можно было побить прямо на месте. Счастлив мой бог! Но они ведь еще могут передумать, если, скажем, Предслав не откроет им ворота, а князь приведет дружину. Пойду домой, помолюсь как следует!

Он торопливо ушел, а я осталась стоять у ворот.

Громить двор князя Предслава?

Он так сказал? Что это значит?

– Утушка! – Кто-то подергал меня за рукав.

Я обернулась и увидела Дивушу.

– Пойдем, матушке совсем худо…

Губы у нее дрожали, в глазах стоял испуг. Матушкой дети звали Держану. Я поспешила к ней.

В избе мне стало ясно, что значит «совсем худо». Сорочка Держаны на груди и одеяло было залито кровью: она пошла горлом.

Тут и я задрожала.

Чтобы этого не показать, пришлось набрать побольше воздуху и не дышать какое-то время.

Но что я могла сделать?

За эти годы я перепробовала все: березовый лист, ивовую кору, зимолюбку и зопник, вересковый цвет, сон-траву, лапчатку. Порой они помогали, но с годами Держане становилось все хуже. Видимо, от трав мало толку без «сильного слова», но я не могла заговаривать женщину, которая годится мне в матери. Уже здесь, в Киеве, я два-три раза приводила к ней мудрых женщин старше ее, но и от них пользы не было: видимо, знатность рода тоже важна. И женщина, превосходящая других и годами, и родом, может надеяться только на богов, люди ей не помогут…

– Видать, конец мне приходит, – прошептала Держана. – Да и то – пора. Мне ведь сорок… Пожила, нечего жаловаться. Годов полный сорочок… Хоть шубу шей…

Она даже попыталась улыбнуться, чтобы подбодрить меня.

Детей я отправила к нам в избу: там никого не было, поскольку Мистина ушел с толпой, а я не хотела, чтобы они боялись.

Может, еще обойдется?

Хотя надежды на добрый исход было мало.

И у нас с Держаной, и у Предслава с отцом Киланом…

По всему городу закрывали ворота, а те, у кого была дружина, приказывали ей вооружаться и готовиться. Уже было известно, что возникла какая-то большая смута, но еще не прояснилось, по какому поводу.

На Горе, где стояли дворы полянской знати, ворота заперли первыми.

Высокие обрывистые склоны, заросшие кустами и лишь кое-где прорезанные крутыми тропками, защищали ее с трех сторон, а с четвертой когда-то было выстроено укрепление с оборонительным рвом. Именно это место северные предки Олега и Ингвара называли Кенугард – Киевская крепость. Здесь же находилось древнее племенное святилище полян, где Олег и Мальфрид уже десять лет приносили жертвы вслед за Киевичами, что сгинули в вихрях хазарских и деревлянских войн. За рвом располагался жальник: сотни курганов, напоминавших, как давно живут здесь люди. В дни весенних поминаний там везде поднимались дымы, будто трава горела.

Толпа валила именно сюда.

Хотели было закрыть ворота и детинца, но не закрыли: то ли не успели, то ли помешал кто. В воротах тоже толпились люди, носились туда-сюда.

А потом буйная ватага ворвалась на Гору и повалила к двору князя Предслава.

Дружина его была невелика и набрана из одних моровлян. Почти все они были христиане, как и хозяин.

Толпа остановилась перед тыном. В ворота ударили камни, пара горшков, стянутых с кольев поблизости.

– Отдай нам вупыря!

– Выдай, выдай!

– Вупыря!

Князь Предслав вышел из дома: как всегда, в красном кафтане, внушительный, уверенный, с греческим золоченым крестом на шее, который носил с юности. Он сделал знак своим кметям, чтобы встали по сторонам ворот и открыли.

– Куда ты, родной? – Милочада в ужасе схватила его за рукав. – Убьют же!

– Бог не попустит. Я поговорю с ними. Какой-то бес их смутил.

Отодвинув жену, он прошел к воротам.

Когда створки заскрипели и стали раскрываться, народ отхлынул: появились кмети со щитами и копьями и отодвинули толпу еще дальше, чтобы очистить пространство. Когда показался князь Предслав, толпа приутихла, лишь в задних рядах, где было плохо видно и слышно, продолжались шум и брожение.

– Что вы хотите, добрые люди, что за беда у вас?