Юрий Герт - Недовесова Вера Григорьевна-Записки врача-Воспоминания о ГУЛАГе

Карлаг

После 16-17 дней пути прибыли в Караганду, откуда по узкоколейке нас перевезли на станцию Карабас близ Карлага. Через эту базу обязательно проходили все прибывающие-убывающие.

В Карабасе скопилось много заключенных, так как сюда приходили этапы и из других лагерей. Многие, потерявшие друг друга с 1937 года, неожиданно встречались здесь. Сколько было пролито слез, когда встречались сестры, родственники, оказавшиеся в разных лагерях.

В Карабасе нас проверяли дважды в день, и мы поняли, что режим предстоит более строгий, нежели в Сегеже. Там медиков вообще не проверяли, а остальных один раз в день.

В Сегеже номера наших личных дел от нас были строго засекречены. Здесь нам сразу объявили наши номера и сказали, что мы обязаны их помнить во сне и наяву. Мой номер оказался 204294. И я действительно запомнила его на всю жизнь. В Карлаге рассказывали, что иногда бежавшего при розыске удавалось найти так: подходили к спящему подозреваемому, шепотом спрашивали «личный номер» и он — также шепотом — называл его.

Постепенно женщин развозили по отделениям Карлага. Настала и моя очередь: меня направили в Сарепту (20 км от Долинки—центра). Начальник санчасти внушал мне, что, прибыв в отделение, надо стремиться попасть на работу в амбулаторию. К амбулаторным врачам больные чаще обращаются, чем в стационар, поэтому их помнят и благодарят, что в лагере очень важно. А я по старой клинической привычке все метила на работу в стационар.

Сарепта от станции Карабас отстоит примерно на 40-45 км. Поход предстоял пешеходный. Тли около трех дней. В пути питались традиционным сухим пайком — селедка, сахар, хлеб. Сопровождали нас два солдата — без собак. Ночевали в каких-то пустых домах. Запомнился последний ночлег. В отделении Дель-Дель (недалеко от Сарепты) привели нас к какому-то крошечному флигельку. Было уже темно. Спичек, свечей ни у кого не было. Устали все очень, повалились на пол и заснули. Зато какой ужас охватил нас при пробуждении — оказывается, мы спали на полу, сплошь загаженном курами. Очевидно, попали в курятник. Мы заявили охране, что никуда не тронемся, пока нас не отправят в баню и не выдадут наши вещи, чтобы можно было переодеться. Устроили баню, подвезли вещи, и уже чистыми мы вступили в Сарепту.

Этап закончился.

В Сарепте

Сарепта — так называлось одно из крупных отделений Карлага, включающее центральный поселок и много небольших участков, отстоящих от центрального на десятки километров. Здесь находились сахарный и ремонтно-механический заводы (во время войны на нем делали мины), фабрика по выделке овчины и тулупов. Отделения выращивали великолепные дыни-колхозницы, картофель, даже цветную капусту. Занимались и животноводством, в основном овцеводством. В каждом поселке чесеировки работали наряду с заключенными по другим статьям.

По прибытии в Сарепту меня провели в общежитие медиков и сдали старосте. Общежитие размещалось в домике из двух комнат, в которых жил медперсонал Сарепты: четверо врачей и несколько медсестер. Спали на деревянных топчанах. Вскоре нас перевели во вновь отстроенный флигель, где помещалась аптека. Дом этот находился напротив лазарета, в двух минутах хода. Лазаретом заведовала врач Т. Ю. Винналь. В амбулатории работала врач Суржикова — пожилая, беззащитная, очень тихая. Оказалось, я приехала на замену Суржиковой, которую куда-то отправляли. Мне было ее очень жаль.

В Сегеже ежедневной проверки для нас, врачей, не было, как не было и «превентивных» (перед большими праздниками) обысков. В Карлаге мы ежедневно выходили на вечернюю проверку. Перед Новым годом, ноябрьскими и майскими праздниками нас довольно тщательно обыскивали (просматривали все вещи, особенно письма — не проскочило ли письмо мимо цензуры).

Правда, в Темлаге ночами по баракам ходили с проверкой. В каждом бараке было два выхода и несколько раз в ночь двое вохровцев обязательно шествовали через весь барак.

Но будили только плачущих во сне, приказывая замолчать.

В Карлаге и Сегеже такого не было, потому что жили не в больших бараках, а в маленьких домиках (Карлаг), двери на ночь запирались.

В общем, жизнь в Карлаге оказалась значительно тяжелей. Собираться женщинам было негде. Позднее соорудили клуб, в котором шли киносеансы и пьесы силами находившихся в заключении артисток.

В Карлаге к артисткам из Сегежи присоединились профессиональные актрисы из разных городов, отбывавшие заключение в лагере для членов семей изменников родины в Акмолинске. К началу войны они были уже сосредоточены в отделениях Карлага.

По приезде в Сарепту меня назначили заведовать амбулаторией. Весь персонал — я и санитарка. Никакой регистратуры не было. Больные (разные, хирургические тоже) ждали в «предбаннике» и по очереди заходили в кабинет. Но оставалось время для работы с книгой. В Сарепте я подружилась с Ириной Ивановной Страховской — инженером по образованию. До войны она с маленькой дочкой ушла от мужа. Он, мстя ей за уход, написал на нее донос, и ее арестовали, дали десять лет срока по статье 58. Дочь осталась с матерью Ирины Ивановны в Одессе. Муж приехал в Одессу, по суду отнял Нику у бабушки и увез ее. Вскоре началась война, его мобилизовали, а девочка осталась в детдоме. Там и жила она до освобождения матери. Кем только не пришлось Ирине Ивановне работать в лагере — общие земляные работы, землеустроитель, бригадир по строительству дороги. Я в Ирине нашла хорошего друга, и мы сохранили нашу дружбу, дружим вот уже сорок лет. Дочь Ирины ныне инженер, кандидат наук, имеет взрослого сына, живет в Москве.

В Карлаге Ирина Ивановна писала стихи, пользовавшиеся популярностью среди заключенных. Два стихотворения у меня сохранились. Вот они.

КАЗАХСТАН

Надо мной раскаленный шатер Казахстана,

Бесконечная степь золотится вдали,

Но куда б ни пошла, я тебя не застану,

Рассказать о тебе не хотят ковыли.

Вырываю я чахлый бурьян и осоку,

Чтобы колос пшеницы налился зерном,

Облака улетают дорогой высокой,

Только нам улететь не придется вдвоем,

Только нам, мой хороший, дорога закрыта.

Даже ветер — и тог не приносит покой,

Я иду по степи без тебя, сероглазый,

Крепко сердце сжимая горячей рукой,

Я иду по степи — колосится пшеница,

Быстрокрылая чайка куда-то спешит

Мы с тобою отныне невольные птицы,

А птенца унесло далеко в камыши.

Что же делать? Слезами беде не поможешь,

Ветер высушит слезы, ковыль нас поймет.

Нам не верит страна, ни единый прохожий

Нам навстречу улыбки не шлет.

Непривычно здесь пахнут цветы и пшеницы,

Но и здесь моей родины воздух я пью.

Я со степью о воле веду разговоры,

Ковылям о тебе и ребенке пою.

Так сожми же, как я, свое сердце рукою

И глаза, проходя, осуши на ветру.

Чем плотней собираются тучи ночами,

Тем скорей эти тучи разгонит к утру.

Выше голову, милый, я ждать не устану,

Моя совесть чиста, хоть одежда в пыли.

Надо мной раскаленный шатер Казахстана,

Бесконечная степь золотится вдали.

Подруги

На узкой тюремной дорожке сияющий солнечный свет.

Давай помечтаем немножко о доме, которого нет.

А рядом, за этим колодцем, по улицам ходит весна,

Работает, любит, смеется огромная наша страна.

В растворенных окнах закатных так радостно манит уют,

Но в городе этом обратно, родная, нас больше не ждут.

Одетые в зелень бульвары не вспомнят про нашу беду,

Другие счастливые пары по ним, улыбаясь, пройдут.

Другие, веселые люди пройдут мимо башен Кремля,

Но в этих колоннах не будет, мой друг, ни тебя, ни меня.

Напрасно дочурка спросонок начнет меня рядом искать —

Горячих шершавых ручонок не смеет прижать к себе мать.

Что ж — мы все печальней и тише, все глубже морщины у глаз.

Но Родина все ж не услышит напрасных упреков от нас.

Пойдем же. Пока на дорожке сияющий солнечный свет,

Давай помечтаем немножко о доме, которого нет.

В сентябре 1943 года меня освободили, но без права выезда за пределы Карлага. Мою приятельницу в октябре того же года вызвали в УРЧ (учетно-распределительная часть), долго расспрашивали о самочувствии и, наконец, дали прочитать документ о досрочном освобождении. Таким образом, вместо десяти лет она пробыла в заключении «всего» шесть лет.

Вскоре ей разрешили выписать из детдома Нику. Приехала она к матери вся в каких-то фурункулах, болячках. Глубокие рубцы от них, особенно на ногах, у нее остались навсегда. Лечили ее, оказывается, соляркой. Девочка смотрела на всех исподлобья, была хмурая, нелюдимая, но понемногу оттаяла.