Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Как зовут сына?
– Леча. Так он его называл.
– Займись, Борзоев, – бросил через плечо генерал своему то ли переводчику, то ли порученцу.
– Будет исполнено, Павел Христофорович.
– Кто из солдат наиболее отличился?
– Все достойны, ваше превосходительство. Понимаю, всех не наградишь: Сурмил в сражении не участвовал, а Прова Сколышева даже не ранило…
– Никого не забуду, – улыбнулся Граббе и чуть наклонился ко мне. – Но вам – моя особая благодарность, Александр Ильич, совершенно особая. Вы мне не только супругу, но и будущего ребенка спасли. Как только врачи разрешат, прошу быть моим гостем. До окончательной поправки, а может, и решения судьбы вашей.
Пожал мне руку и ушел. А я, окончательно придя в себя, узнал, что пятеро из тяжко раненных уже здесь богу душу отдали, и, признаться, обрадовался, что сознание мое это не восприняло. И подивился, чему это солдаты так рады. Оказалось, каждый по червонцу получил из рук генеральского черноусого порученца…
К вечеру того же дня пришла Вера. Подошла к моей койке, встала на колени и неожиданно поцеловала мне руку.
– Что вы, Вера Прокофьевна!..
– Вы дважды спасли меня. Дважды!.. И для вас, дорогой мой Александр Ильич, я – просто Вера. Всегда – Вера.
– Спасибо. Как мой ротный, Вера? Знаю, что подле него вы днюете и ночуете.
– Он тяжело ранен. Пуля попала в плечо, но и рану разворотила, и крови он много потерял. Я гранатовым соком его отпаиваю, врачи посоветовали.
– Гранатовый сок для боевого офицера – лучшее лекарство. А что слышно о человекоподобном майоре Афанасьеве?
– Ничего, но я его теперь не боюсь.
Я усмехнулся:
– Повзрослели?
– Нашла семью, которая не даст меня в обиду. Аглая Ипполитовна – чудный человек. И Павел Христофорович тоже, хотя я его побаиваюсь. После всех событий они объявили, что считают меня дочерью. По крайней мере до той поры, пока не выдадут замуж.
– Ну, за этим дело не станет, я полагаю?
Вера очень смутилась, порозовела, поцеловала меня в лоб и сказала:
– До завтра.
Но на следующий день первым появился подпоручик Борзоев, порученец генерала Граббе.
– Я нашел Лечу.
– Дорого запросили?
– Ну какой же линейный казак не исполнит просьбы генерала Граббе, Олексин? Леча уже под крылышком Аглаи Ипполитовны. Как мне передать его Беслану?
– Беслан выйдет на встречу только ко мне, поручик.
Борзоев улыбнулся:
– Мы с ним – из одного тейпа, Олексин. Следовательно, почти родственники.
– Я дал Беслану слово. И исполню его, как только сумею взгромоздиться на лошадь. Желательно белую.
– Завтра можете начать тренировки, поскольку врачи разрешили перевезти вас в генеральский особняк.
* * *
И вот я – в просторном генеральском особняке, расположенном в садах на окраине города. Меня встретили как родного, генеральша всплакнула и расцеловала в обе щеки, Вера засияла и по-сестрински прикоснулась губами, попав в порядком отросшие бакенбарды. Тут же проводили в просторную, всю в коврах, на восточный манер, комнату с прямым выходом в сад и в помощь отрядили смекалистого паренька-армянина. Паренька звали Суреном, он показал мне дом и сад и торжественно обещал содержать в порядке мою обувь и одежду.
Потом он привел ко мне Лечу. Мальчик глядел настороженно, но без всякого страха, по-русски понимал почти все, но говорить стеснялся. Я рассказал ему – без деталей, разумеется, – что мы подружились с его отцом, и обещал свидание в ближайшие дни.
Вечером хозяйка устроила пир в мою честь. Не скрою, мне было весьма приятно, хотя и несколько стеснительно, что ли. Не привык я выслушивать бесконечные благодарности.
А через день из Тифлиса вернулся генерал. Воодушевленный, хотя и весьма озабоченный.
– Уделите мне десять минут, Олексин. Меня внезапно вызвали в Петербург для доклада государю, и я должен кое-что уточнить.
– Когда вам будет угодно, Павел Христофорович.
Мы уединились в его кабинете перед обедом. Я полагал, что речь опять пойдет о нашем рейде в Аджи-Юрт, но генерал начал беседу несколько неожиданно:
– В тысяча восемьсот четвертом году я принял Дубенский гусарский полк, а уже через восемь месяцев был освобожден от должности его командира с пренеприятнейшей формулировкой: «за явное несоблюдение порядка службы». Через год обвинение было полностью снято, но нервов я потратил немало. Это первое, Олексин. Второе. Во время Смоленского сражения я имел честь состоять офицером для поручений при вашем батюшке, бригадире Илье Ивановиче, вечная ему память. Все это вместе, а также моя искренняя вечная благодарность вам, позволяет мне спросить вас о причинах вашего разжалования. Не скрою, что надеюсь быть принятым лично государем, где вполне уместно будет вспомнить о вашем героическом деянии. А посему слушаю вас, Александр Ильич, со всем вниманием.
Я понимал искреннее желание генерала помочь мне, мало верил в успех, но рассказал все о своих казематах, крысах и допросах. Естественно, в той версии, которой придерживался сам: был пьян, играл в карты с поручиком коннопионерского полка, чуть не проиграл собственного человека и в конце концов выиграл полный список пушкинского «Андрея Шенье». Затем – офицерский суд, обвинивший меня в недопустимых разговорах с солдатами, и – утвержденный государем приговор о разжаловании с ссылкой на Кавказ.
– Моллер сказал мне, что вы были представлены к Знаку ордена Святого Георгия за взятие аула Ахульго?
– Совершенно верно, Павел Христофорович.
– Почему же командир батальона вычеркнул вашу фамилию из поданной Моллером реляции?
– Когда-то он посмел оскорбить девицу, и я вынужден был образумить его пощечиной.
– А девицу зовут Верой Прокофьевной, – усмехнулся Граббе. – События порою пересекаются весьма забавно… Отдыхайте, Олексин, набирайтесь сил. Вы и поручик Моллер – мои гости.
Генерал уехал в Санкт-Петербург, я достаточно окреп на добрых харчах, вине и фруктах, и мы с подпоручиком Борзоевым решили выехать в крепость Внезапную. Борзоев прихватил на всякий случай десяток казаков, посадил Лечу впереди себя, а я взял в генеральской конюшне белого жеребца, и мы двинулись воссоединять отца с сыном.
Удивительное дело, но солдаты – естественно, те, которые не ходили с нами в Аджи-Юрт, – встретили меня с какой-то странной завистливой неприязнью. «Вот, дескать, повезло: и червонец получил, и в генеральском особняке бока отлеживает…» Ну есть, есть это дурное чувство в русской душе, тлеет оно до времени, словно выжидая: а чем риск-то обернется? И коли ты цел остался, значит счастливчик, бога за бороду ухватил и сам жив при этом. А то, что не на прогулку тогда ходили, что погибли многие, что ранены почти все, это все потом как бы отсеивается, исчезает, и остается одна зависть
