Колин Маккалоу - Травяной венок. Том 2

Слова Суллы растворились в тишине, усугубив ее.

– Давайте пока отложим рассмотрение вопроса о деньгах, – промолвил Катул Цезарь. – Намного более важным является тот факт, что мы должны остановить Митридата!

– Квинт Лутаций, ты нас не слушал! – вскричал Сулла. – У нас нет денег на кампанию!

– Я уверен, Луций Корнелий Сулла, – Катул Цезарь принял надменный вид, – издаст приказ выступить против Митридата. И только после этого мы сможем уделить внимание денежному вопросу.

– А я уверен, что Луций Корнелий Сулла не издаст такого приказа! – зарычал Гай Марий. – Позволим Сулле остаться в Риме, чтобы он занялся поисками денег. Деньги! Как будто сейчас время думать о деньгах, когда Рим стоит перед угрозой уничтожения. Деньги найдутся – они всегда есть. И царь Митридат имеет их в огромном количестве, так что он и заплатит в конце концов. Отцы-основатели, мы не можем поручить командование в этой кампании человеку, который беспокоится о деньгах! Вы должны поручить его мне!

– Ты слишком стар для этого, Гай Марий, – спокойно заметил Сулла.

– Я не слишком стар, чтобы понять, что сейчас не время говорить о деньгах! – огрызнулся Марий. – Понт во всем подобен германской угрозе, а кто разгромил германцев? Гай Марий! Почтенные члены августейшего собрания, вы должны поручить командование в этой войне именно мне! Я единственный человек, который может ее выиграть.

Наверху, со своего места, поднялся глава сената Флакк, человек мягкий и отнюдь не знаменитый своим мужеством.

– Если бы ты был молод и здоров, Гай Марий, у тебя не было бы более горячего сторонника, чем я. Но Луций Корнелий прав – ты слишком стар. Ты перенес два удара. Мы не имеем права поручать командование в этой войне человеку, который может свалиться с ног вновь, именно тогда, когда в нем будет наибольшая необходимость. Нам не известны причины болезни, Гай Марий, но мы знаем, что если человек перенес хотя бы один удар, с ним обязательно случится повторный. У тебя это было, и у тебя это будет вновь! Нет, отцы сената, как ваш глава я заявляю, что мы не можем даже рассматривать кандидатуру Гая Мария. Мое второе замечание состоит в том, что командование должно быть поручено нашему старшему консулу Луцию Корнелию.

– Фортуне угоден именно я, – упрямо возразил Марий.

– Гай Марий, отнесись к предложению принцепса сената с должным пониманием, – спокойно сказал Сулла. – Ни у кого из нас, в том числе и у меня, нет таких талантов. Но факты есть факты. Сенат не может рисковать, вверяя командование семидесятилетнему старцу, перенесшему два удара.

Марий сел с перекошенным ртом, обхватив руками колени; по его виду было ясно, что он не согласен с мнением сената.

– Луций Корнелий, ты примешь командование? – спросил Квинт Лутаций Катул Цезарь.

– Только если собрание вручит мне его подавляющим большинством голосов, Квинт Лутаций. Не иначе.

– Тогда давайте разделимся, – предложил глава сената Флакк.

Только три члена сената были против, когда сенаторы всей толпой перешли с их импровизированных мест: Гай Марий, Луций Корнелий Цинна и Публий Сульпиций Руф, трибун плебса.

– Я не верю этому, – пробормотал цензор Красс, обращаясь к своему соседу Луцию Цезарю. – Сульпиций?

– Он ведет себя очень своеобразно с того самого момента, как пришло известие о резне, – ответил Луций Цезарь. – Что говорить – ведь ты видел, как он взвился, когда услышал, что Митридат не делает различия между римлянами и италиками. Я представляю себе, как он сейчас сожалеет, что сам был одним из тех, кто никогда не хотел предоставлять избирательные права италикам.

– Почему же это побудило его поддержать Гая Мария?

– Не знаю, Публий Лициний, – пожал плечами Луций Цезарь. – Я действительно не знаю этого.

Сульпиций оказался вместе с Марием и Цинной, потому что они выступили против сената – и только поэтому. Когда Сульпиций узнал о том, что произошло в Смирне, он испытал глубокое потрясение и уже не мог жить без чувства боли, вины, а также агонизирующего смятения разума, в которое его вверг только один небольшой факт – иноземный царь не делает различий между людьми Рима и Италии. А если он смешивает в одну кучу италиков и римлян, значит и в глазах остального мира между ними нет различий.

Когда разразилась война против Италии, Сульпиций как страстный патриот и консерватор, отдался римскому делу всем своим сердцем. Он был квестором в год смерти Друза и всего себя посвятил резко возросшим обязанностям. Именно благодаря его усилиям множество италиков погибли. Именно с его ведома жители Аскула пострадали намного ужаснее, чем того заслуживали. Тысячи италийских мальчиков, которые прошли во время триумфа Помпея Страбона по улицам Рима, были изгнаны из города без еды, одежды и денег, чтобы выжить или умереть в зависимости от силы воли, которая таилась в их незрелых телах. Но кого в Риме взволновало это ужасное наказание, которому подверглись люди, фактически бывшие сородичами? И чем Рим на самом деле отличался от понтийского царя? Его позиция, по крайней мере, была недвусмысленной! Он хотя бы не прикрывался праведностью и превосходством. Впрочем, как и Помпей Страбон. Именно сенат увиливал от прямого ответа.

О, что было правильным и кто был прав? Если бы хоть один взрослый италик или ребенок сумел избежать резни и вернуться в Рим, то как смог бы он, Публий Сульпиций Руф, взглянуть в глаза этим беднягам? Чем он действительно отличается от Митридата – разве он не убивал италиков тысячами? Разве он не был легатом при Помпее Страбоне и не позволял все эти зверства?

Но несмотря на душевную боль и смятение, Сульпиций продолжал мыслить ясно и логически.

Рим не пристыдить, сенат тоже. Не пристыдить также и его собственное сословие, включая его самого. В сенате, как и в нем самом, сформировалось сознание римской исключительности. Сенат убил его друга Марка Ливия Друза. Сенат прекратил выдачу римского гражданства после войны с Ганнибалом. Сенат оправдывал разрушение Фрегелл. Сенат, сенат, сенат… Люди его собственного класса, включая его самого.

Итак, теперь им придется за все заплатить. И ему тоже. Настало время, решил Сульпиций, когда римский сенат должен прекратить свое существование. Нет больше древних правящих фамилий, нет больше богатств и власти, сконцентрированных в руках немногих, чудовищно несправедливых, которые могли бы совершить преступление в самый последний момент. «Мы не правы, – думал он, – и теперь мы должны расплачиваться. Сенат уйдет. Рим должен быть передан тем людям, которые являются нашими заложниками, несмотря на все наши уверения, что они – суверенные. Суверенные? Нет, пока существует сенат, суверенитет существует для всех только на словах, не считая присутствующих в этом зале, разумеется. Представители второго, третьего и четвертого сословий составляют основную часть римлян, имея все еще минимум власти. Подлинное богатство и власть представителей первого сословия неотделимы от богатства и власти сената. А потому они также должны уйти.»

Стоя рядом с Марием и Цинной (Почему Цинна оказался в оппозиции? Что связывало его с Гаем Марием кроме случайности?), Сульпиций взглянул на плотную толпу сенаторов, противостоящих ему. Там находились его лучшие друзья: Гай Аврелий Котта (назначенный сенатором в двадцать восемь лет, поскольку цензоры приняли близко к сердцу слова Суллы и пытались заполнить это великолепное собрание, сенат соответствующими людьми) и младший консул Квинт Помпей Руф, покорно примкнувшие к остальным – неужели они не сознавали своей вины? Почему они смотрят на него так, будто бы виноват он один? Да, он виновен! И сознает это! Но не в том, в чем думают они.

«И если они не понимают этого, – продолжал думать Сульпиций, – тогда я буду ждать своего часа, пока эта новая война – ох, почему же мы всегда воюем? – только еще разгорается. Люди подобные Квинту Лутацию и Луцию Корнелию Сулле будут принимать участие в ней, а потому не смогут противостоять мне в Риме. Я подожду и дождусь своего часа, и тогда прикончу сенат, а с ним и первое сословие.»

– Луций Корнелий Сулла, – объявил принцепс сената Флакк, – прими командование в войне против Митридата во имя сената и народа Рима.

– Только где мы найдем деньги? – спрашивал Сулла во время обеда в своем новом доме.

Вместе с ним находились братья Цезари, верховный жрец Луций Корнелий Мерула, цензор Публий Лициний Красс, банкир и торговец Гай Оппий, верховный понтифик Квинт Муций Сцевола и Марк Антоний Оратор, только что вернувшийся в сенат после продолжительной болезни. Список гостей Суллы был составлен таким образом, чтобы можно было ответить на его вопрос, если на него вообще можно было ответить.

– А есть ли что-нибудь в казне? – спросил Антоний Оратор, сам не веря в это. – Я подразумеваю, что все мы знаем, как городские квесторы и трибуны ведут себя в отношении казны, – они всегда настаивают, что она пуста, в то время как там полна чаша.