Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

Что было хорошего в его жизни? Почти ничего. Даже в детстве. Едва научился держаться верхом на коне, отец заставил боронить, возить копны на сенокосе, а наступит зима – и вовсе одна маета. Утром чуть свет беги задавать корм скотине, позавтракал – чисти стайки, пообедал – пили дрова, поужинал – становись на колени и бей начала, молись милостивому заступнику сирых и убогих. Чуть что не так, отец без разговоров ремнем по спине. Нет, мало хорошего было в детстве. А позднее? И вовсе вспомнить нечего. Теперь при колхозной жизни хоть детишкам будет какое-то послабление… Только бы ладно все шло. Остался ли хлеб целым? Какое горе ляжет на всю деревню, если амбары сгорели.

Во время утреннего обхода доктор спросил:

– Боли вас не беспокоят?

– Нет.

– Я к вам пропущу двух товарищей. Но ненадолго. Постарайтесь на их вопросы отвечать кратко.

В палату вошел Стефан Белозеров и с ним рыжий, как огонь, молодой парень.

– Ты прости, Назарыч, что тревожим… – Белозеров сел на стул, виновато, с состраданием вглядываясь в лицо Игната. – Товарищ – следователь. Ты узнал, кто тебя… ну это вот самое?

– Амбар сгорел?

– Нет, отстояли. Одна стена чуть обгорела… Успели…

Игнат закрыл глаза, улыбнулся, почувствовав огромное душевное облегчение.

– Вы узнали того, кто поджег амбары и покушался на вашу жизнь? – Рыжий следователь, положив бумагу на подоконник, приготовился писать.

– Темно было…

– Но огонь уже горел?

– Горел.

– А вас нашли в шести метрах от огня. Следовательно, при свете пожара вы вполне могли разглядеть врага! – словно упрекая Игната, сказал следователь.

– Мог бы, а не разглядел.

– Но вы видели поджигателя?

– Видел.

– Один был?

– Одного видел.

– В чем он был одет? Молод, стар? Высокий, низкий? Есть ли особые приметы?

– Говорю: темно было.

– А огонь?

– Что огонь? Огня было как раз столько, чтобы отличить человека от столба.

– На вас была изорвана одежда. Судя по этому, вы боролись с преступником? Да?

– Было.

– Не запомнили ли вы каких-то слов или хотя бы голос?

– Он не подавал голоса.

– Не нанесли ли вы ему какое-нибудь увечье – оцарапали, ушибли?

– Да нет, не сумел.

– Жаль! – Рыжий спрятал бумагу и карандаш. – А мы на вас так надеялись!

Белозеров пожал левую, здоровую руку Игната.

– Поправляйся. Доктор говорит: скоро на ноги встанешь. Что тебе нужно для подкрепления здоровья? Ты говори, колхоз ничего не пожалеет. Надо будет, в город пошлем человека, закупим…

– Мне хватает казенного харча. Спасибо. Скажи доктору, чтобы моих допускали. Максюхе передай: пусть парнишку своего захватит, когда поедет.

– Холодно, Назарыч. Замерзнет мальчишка.

Игнат взглянул на окно, на поленницу дров, придавленную снегом.

– И то… Тогда не говори… Животноводом кого назначили?

– Максима.

– Его все ж таки… Лучше бы Корнюшку, он здоровый.

– Отказался.

– Ну да, он не пойдет… Стефан Иваныч, там Настя… Ну, Лазаря сестра… – Игнат хотел попросить, чтобы ее, если она соберется его навестить, не задерживали бы и коня съездить в район дали, но постеснялся и сказал другое: – Одна она… Таким помогать надо. На то – колхоз…

Очень хотелось с Белозеровым потолковать о разных деревенских делах и новостях, но за спиной Стефана Иваныча нетерпеливо перебирал ногами, обутыми в сапоги на подковах, следователь, утративший всякий интерес к Игнату, и он сказал:

– Идите же… Ты в районе, Стефан Иваныч, бываешь часто. Забегай…

Игнат никак не мог решить, ладно ли сделал, не рассказав всего следователю. А вдруг да выйдет то же самое, что было с Сохатым? За все, что успеет натворить озлобленный человек, придется отвечать перед своей совестью, перед теми, кому принесет он несчастье, и никакое раскаяние не искупит тогда вины…

Думая так, Игнат готов был позвать доктора или сестру, попросить, чтобы они прислали следователя, но каждый раз его останавливало одно – что, если ошибся? Ведь в таком случае все, что он скажет, будет злостным наветом, чужая вина ляжет на человека, который, может статься, даже и не помышлял ни о чем подобном.

С нетерпением ждал Максима. Правда, Игнат был не совсем уверен, надо ли вовлекать в это дело брата. Без того он весь издерган. А главное, легко ли Максиму решить, где находится истина – попробуй реши, если своими глазами ничего не видел! – будет парень зря мучить свою совесть.

Максим приехал вместе с Корнюхой. Привезли ему по узлу всяких сладостей, кучу поклонов и приветов. Они не охали и не ахали над ним, и это было Игнату приятно, и было радостно видеть их, словно встретился после долгой-долгой разлуки. Максим, посмеиваясь, рассказывал о проказах хулиганистого Митьки. Игнат тоже тихо смеялся, но за всем этим, за радостью и смехом, стояло беспокойное – сказать или не сказать?

Зашла молодая строгая сестра:

– Время, товарищи, вышло.

– Сейчас… – сказал Корнюха. – Иди… Кто тебя зашиб, братка? Ты скажи… Любому голову скручу. Еще не было того, чтобы нашу родову забижали.

Корнюха стоял в ногах у Игната, навалившись грудью на спинку кровати. Поперек переносья жесткой зарубиной легла морщина. Ох и тошно будет тому, кто пересечет Корнюхе дорогу, он и верно любому голову оторвет… Максим сворачивал папироску и исподлобья, выжидательно смотрел на Игната. Сказать или не сказать? Нет, ничего пока не надо говорить, тем более при Корнюхе.

На другой день приехала Настя. Тихо приоткрыв дверь, вошла в палату, глянула на него и в испуге округлила глаза.

– Какой же ты худой и страшный, Игнат! – Она наклонилась над ним, холодной рукой убрала со лба волосы, поправила одеяло. – А Максимка врал: ничего.

– Ничего и есть. Теперь-то я очухался.

– Мы были, когда ты в беспамятстве лежал… – Она взяла его за руку, ласково погладила. – Господи, ногти-то отрастил! Пойду ножницы попрошу.

– Не надо, Настюха. Сиди.

– Нет, надо. Я же за тобой глядеть приехала. Буду жить, пока не подымешься.

– Выдумывай! Так тебе и разрешили…

– Уже разрешили. Стишка обо всем договорился. Вызвал меня и сказал: «Тебе от колхоза задание».

– Не надо мне ничего такого! Не хочу я, Настюха.

Он и в самом деле не хотел, чтобы Настя возилась с ним, слабым, беспомощным, – нет, никак не должна она видеть его таким. А Белозеров-то… Вот и возьми его за рубль двадцать…

Настя принесла ножницы, остригла ногти, выпросила еще одну подушку и приподняла изголовье.

– Так удобнее тебе будет, – уверенно сказала она. – Не больно?

И верно, лежать на высоком изголовье было удобнее, легче.

– Спасибо, Настенька. А все-таки ты отправляйся домой. Кто за твоим домом смотреть будет?

– А Татьянка? Ты ни о чем не думай. И не говори лучше ничего.

Так и осталась жить в палате. Спала на сдвинутых стульях, днем