Алла Панова - Миг власти московского князя

— Так не годится. Ежели всем даром товар отда­вать станешь, откуда прибыток у тебя будет? — отве­тил князь и, достав из калиты несколько истертых се­ребряных монет, протянул купцу: — На, возьми! Чтоб в другой раз было на что в мой город добраться и това­ру богатого привезти.

— Благодарю, — согнулся в поклоне Джафар, — глянется твой подарок, точно знаю. От таких бус любое сердечко громче застучит.

«Ишь ты, догадливый какой, — усмехнулся князь, вскакивая в седло. — А что ж тут догадки долго стро­ить? На что мне бусы надобны, если не в подарок деви­це красной? Ведь живу один, ни матери, ни сестер».

Князь весело глянул на прощанье на смуглолицего гостя, которому довелось пережить вдали от своего теплого края студеную московскую зиму, кое‑как пе­ресидеть у жаркой печи самые лютые морозы.

— Счастья тебе, молодой князь! — произнес тот не­громко, так чтоб услышали только те, кто был рядом, и помахал узкой сморщенной ладошкой.

Ворон, кажется, сам повернул на дорогу, ведущую к знакомой калитке, и уже вскоре князь увидел и ка­литку, и ворота, и крышу, и упиравшийся в серое низ­кое небо дымок, поднимавшийся над ней. Раскидывая из‑под копыт тяжелые снежные комья, с шумом про­несся Ворон по улочке мимо тех ворот, но на пролетев­ших по улочке всадников никто не обратил внимания. Нигде не скрипнул засов, не выглянула из‑за калитки ни одна любопытная баба, ни один сорванец не побе­жал с криками следом. Посад словно был погружен в сон.

«Слышала она стук копыт. Наверняка догадаться должна и поджидать станет, когда назад я мимо по­еду», — уговаривал себя князь, пытаясь подавить смутные сомнения. Точно так же, как и накануне, он во весь опор промчался по знакомой дороге до лесной опушки, чувствуя, как в груди трепещет сердце, пред­вкушая долгожданную встречу. На открытом прост­ранстве разгуливал ветер, по уплотнившемуся под ко­пытами и полозьями снегу мела слабая поземка.

Обратный путь не занял много времени, и, когда Ворон долетел до крайних посадских построек, князь пустил его шагом, пристально поглядывая по сторо­нам. На этот раз посадские не оставили без внимания князя и его людей, чинно следовавших по дороге: не­которые, особо любопытные, вышли за ворота и прово­жали путников взглядом, пока те не скрылись из виду. Однако из дома, где жила Марья, никто так и не пока­зался.

Теперь любого, даже самого малого повода было бы достаточно для того, чтобы накопившиеся в князе злость и раздражение выплеснулись наружу. Он уже не вглядывался в лица прохожих, а в душевном смяте­нии угрюмо смотрел по сторонам, замечая вокруг лишь убого одетых уродливых людей, неказистые при­земистые постройки и покосившиеся редкие ограды.

Помня давние наставления отца, который говорил, что князю не должно выказывать на людях свое плохое расположение духа, Михаил Ярославич хотел теперь лишь одного: скорее остаться одному в своих палатах, и поэтому направил коня не через торг, а к ближайшим воротам. За ними виднелась маковка храма, про­званного в народе Спасом на Бору.

Мария, целиком погруженная в свои мысли, нео­жиданно почувствовала едва заметный запах ладана и, остановившись в нерешительности, повернула голову в ту сторону, откуда долетел этот хорошо знакомый аромат.

Слабые, мерцающие в сумраке огоньки, которые манили к себе, увидела девушка за отворившейся на мгновение дверью, снова позволившей вырваться на­ружу легкому аромату, который, оказавшись на свобо­де, тотчас почти без остатка растворялся в воздухе.

Еще миг — и она повернула бы на утоптанную до­рожку, ведущую к дверям храма, опустилась бы на ко­лени перед образами, моля вразумить ее, успокоить растревоженную душу, но вдруг Марии показалось, что земля у нее под ногами задрожала от конского то­пота.

Застыв на месте, она смотрела в сторону ворот, и хо­тя вся словно обратилась в слух, но ничего не слыша­ла, лишь ощущала, что с каждым мигом князь при­ближается все ближе и ближе и вот–вот случится дол­гожданная встреча.

Гриди едва поспевали за князем, то и дело подго­нявшим своего резвого Ворона, который немного за­медлил ход, вступив на гулко застучавшие под копы­тами бревна. Стражники у ворот почтительно привет­ствовали князя, но тот не обратил внимания на их приветствия и уж было собрался стегануть Ворона, чтоб тот быстрее нес к палатам, как увидел невдалеке женскую фигурку.

Только теперь он заметил, что поднявшийся ветер смог немного разогнать облака и солнечным лучам наконец‑то удалось пробиться сквозь поредевшую молоч­ную пелену, казалось навеки затопившую все вокруг.

Михаил Ярославич медленно приближался к оди­ноко стоявшей фигурке, все еще не веря в свою удачу, пристально вглядываясь в знакомые черты и пытаясь понять, не обманывают ли его глаза, так долго и безус­пешно искавшие Марию.

Нет, это был не обман — перед ним действительно. стояла Мария. Ему на миг почудилось, что лицо де­вушки озарено каким‑то светом, и виной тому, навер­ное, был белый платок, на котором ее тугие косы вы­глядели еще темнее. Она смотрела на него заворожен­ным взглядом. Темные глаза ее казались полными слез, а дрожащие губы, на которых застыла робкая улыбка, вот–вот грозили скривиться от плача.

Он не раздумывал ни мгновения, подлетел к ней ви­хрем.

Был бы кто‑нибудь в тот миг на улице, даже не за­метил бы, как исчезла куда‑то девушка, стоявшая вблизи храма и, видно, засмотревшаяся на всадников. Наверняка испугалась она княжеских гридей, кото­рые неслись, как ураган, и в храм прошмыгнула, поду­мал бы прохожий, и был бы не прав…

Мчал Марию в неизвестность князь, что подхватил ее, как подхватывает невесомое перышко ветер, не зна­ющий, где выпустит из объятий свою легкую добычу.

А она, благодарно улыбаясь и часто моргая, чтоб прогнать предательски выступившие на глазах слезы, уже не пыталась сдерживать бешено колотящегося сердца, не понимая, чье сердце так стучит — ее или князя.

В удивительном сне, привидевшемся накануне Ма­рии, как оказалось, переплелись и правда и неправда. Стали явью и высокие палаты, и светлая горница, только вот случилось все не так, как представляла она.

Коршуном кинулся к ней суженый и, подхватив ее, молнией полетел к своим палатам, по дороге шепча ей на ухо какие‑то нежные слова, которых она не разби­рала от волнения и охватившего ее в последний миг страха. Князь взбежал вместе со своей добычей на вы­сокое крыльцо и, только оказавшись в опочивальне, выпустил ее из объятий. Ощутив под ногами твердь, Мария вдруг ослабела, в один миг вернулись все ее со­мнения, нахлынувшие чувства лишили сил.

Она стояла, как каменное изваяние, на том самом месте, куда ее поставил князь, и могла лишь наблю­дать, не отводя взгляда, за его порывистыми движени­ями. Поспешно скинув корзно, он крепко обнял Ма­рию, стал осыпать ее лицо горячими поцелуями, а по­том, чуть отстранясь и не глядя ей в глаза, принялся раздевать ее. На пол вслед за белым бабкиным платком и шапочкой с глухо стукнувшимися о широкие поло­вицы колтами, прикрепленными к ней, упал и старый кожушок. Его непослушная застежка все никак не хо­тела поддаваться неловким княжеским пальцам и бы­ла вырвана вместе с куском изрядно вытертого меха. Узелок на витом гашнике оказался послушнее, и через мановение ока тканная из шерстяных нитей тяжелая запона, лишь немного растрепав косы, отлетела в сто­рону. Девушка, почувствовав, как ее тело охватил хо­лодок, инстинктивно поднесла руку к расшитому воро­ту рубахи, стянутому тонкой цветной тесемкой, и тут же отдернула руку, коснувшись крепкой мужской ру­ки. Узелок на тесемке развязался словно сам собой.

Шепча что‑то, князь легко поднял девичье тело и спустя мгновение опустил его на свое ложе, застлан­ное мягким покрывалом.

Через некоторое время, переступив через сафьяно­вые сапоги, рядом с которыми на медвежьей шкуре ва­лялись сапожки с украшенными вышитыми цветами голенищами, князь шагнул к столу, взял кувшин и, сделав несколько больших глотков, вернулся к ложу.

Та, чьей любви он жаждал с той самой поры, как увидел на кривой московской улочке, лежала, бес­стыдно разметавшись на смятом покрывале, и удив­ленными глазами смотрела на своего возлюбленного, не веря, что ее сон стал явью и тот, о ком она так меч­тала, теперь рядом с ней. Ее разорванная испачканная рубаха валялась в стороне от ложа, напоминая им обо­им о совершенном грехе прелюбодеяния. В темных, как омуты, глазах он не видел теперь любви, но не бы­ло в них ни ненависти, ни страха — лишь одно удивле­ние, немного смутившее молодого князя. Ее белое те­ло, будто светившееся в сумраке, незаметно прокрав­шемся в княжеские покои, безудержно манило к себе, и Михаил Ярославич вновь заключил это податливое тело в свои жаркие объятия.

Время пролетело татарской стрелой. Ночь спусти­лась на землю.