Граница - Станислава Радецкая

ни словом, ни движением не возразила против его слов. Разум подсказывал Йохану, что он все сделал правильно, но ни радости, ни облегчения не было, точно он заманивал доверчивую птицу в ловушку.

- Когда ты думаешь ехать? – спросила она, и Йохан заботливо вытер ей слезы. Анна-Мария не противилась и доверчиво подняла к нему лицо.

- Через пару недель. После Рождества. Дороги сейчас слишком плохи, чтобы пускаться в путь.

- В январе здесь бывают снежные бури.

- Никакие бури нас не коснутся.

Она вздохнула и отстранилась.

- Двух недель тебе хватит, чтобы собраться? – Йохан придержал ее за локоть. – Я не смогу быть рядом, пока мы не обвенчаемся.

- У меня… Да.

Он успел забыть мягкость ее губ за эти долгие месяцы. Но теперь не было сладости, только соль чувствовалась на языке. Анна-Мария таяла в его руках, податливая, как воск, и только предупредительный кашель Диджле заставил прервать поцелуй. Маленький осман решил взять все в свои руки, чтобы не быть свидетелем разврата, и деликатно напомнил, что они явились сюда еще по одному делу. Просьба господина фон Бокка напрочь вылетела у Йохана из головы, и он с трудом вспомнил, какие именно ткани тот желал выкупить. К счастью, в лавке тщательно заполняли приходные книги, и Анна-Мария без труда нашла прошлый заказ. Неловкость между любовниками не пропала, а прежняя близость не вернулась. Глаза у Анны-Марии распухли от слез, и вся она была такой милой и доверчивой, что Йохану хотелось провалиться сквозь землю.

Диджле увязал получившуюся кипу тканей и взвалил ее на спину, словно вьючный мул. Он тревожно переводил взгляд с Йохана на Анну-Марию, точно пытался понять, что каждый из них чувствует на душе. На кухне громко хлопнула дверь, и Анна-Мария пугливо вздрогнула. Из-под платка показался краешек серебряного креста, и Йохан странным образом успокоился: если она все еще носит его, значит, все сложится хорошо.

В зале появилась суетливая востроносая женщина, которая бурно поздоровалась с Йоханом. Она подозрительно поглядывала на Анну-Марию, и та тут же подобралась и больше не проронила ни слова, пока женщина многословно рассыпалась в любезностях. Она оказалась соседкой, которая приходила помогать по хозяйству, но ее уверения в преданности и острый взгляд выдавали в ней сплетницу, которая не могла удержаться от любопытства. Йохан смутно припоминал ее, но никак не мог вспомнить ее имени. Она, кажется, тоже не узнавала его и лебезила, как перед настоящим вельможей.

Перед тем, как уйти, Йохан тайком показал Анне-Марии железное колечко, и отсвет улыбки на ее лице дал ему понять, что она узнала его. Диджле облегченно вздохнул, как только они вышли на улицу, но заговорить о произошедшем не пытался.

Только вечером, когда за окном окончательно стемнело, осман задал один-единственный вопрос, пока зашивал на своем камзоле разошедшийся шов:

- Чувствуешь ли ты теперь правильность пути, мой господин?

- Отчасти, - неохотно отозвался Йохан. Говорить не хотелось. Все слишком запуталось, чтобы верно судить о грядущем или сдержать все данные Анне-Марии обещания, но Диджле обрадовался его словам и замолчал, засияв, как начищенный имперский грош.

Оставшиеся до отъезда дни Йохан не оставался в одиночестве и все чаще норовил участвовать в развлечениях. Он расспрашивал важных гостей о делах, о законах и о налогах Империи, и все, как один, жаловались, что приходится залезать в долги и закладывать вещи, чтобы вести достойный образ жизни, привычный их предкам; пусть Провидение наградило императрицу неженским умом и решительностью, но с высокими налогами справиться она не могла, и легче было не строить своего дома вовсе, нежели содержать его. Влачить существование по-бедняцки Йохан не хотел, равно как и начинать новую жизнь с обмана; но документов на собственное имя у него так и не появилось, кроме писем, а это значило, что при любой попытке вести оседлую и достойную жизнь грядут неприятности с властями. Единственную работу, которую он считал для себя сносной и чистой, найти было нелегко – кто из знатных людей возьмет к себе безродного бродягу? Немало людей, получивших степень в знаменитых университетах Европы, стучалось в их двери, выбирай не хочу. Рано, рано была эта женитьба! Слишком рано, чтобы хорошо жить, и срочно надо было изыскивать способы – как жить втроем, где и на какие деньги. Возвращаться к прошлому не хотелось – слишком горек будет этот хлеб, чтобы кормить им Анну-Марию.

Взвешивая все pro и contra, слушая чужие беседы, Йохан склонялся к тому, чтобы уехать в Россию. Говорили, будто переселенцев в тех диких землях освобождали на несколько лет от налогов и давали денег на обустройство. Говорили также, что едут туда одни бедняки, что хотят бежать от своих господ и жить свободно, но стращали тем, что мало кто выживал в диких степях и русских снегах. Снега Йохан не боялся, но сомневался, что сможет заниматься сельским трудом. Однако ни одна страна больше не предлагала чужестранцам принести присягу на верность за просто так, и над этим стоило задуматься.

К Рождеству вся торговля замирала. По обычаю, в эти дни влахи из местных деревень являлись к своим господам, чтобы подать списки желавших венчаться в следующем году. Господин мог согласиться, а мог и отказать по своему усмотрению, ибо порой крепостных влахов разводили, как скот. Везло только действующим гренцерам; солдаты имели право жениться по своему усмотрению, и Империя даже заботилась о родившихся детях – каждому дарили по оловянной кружке с венгерской короной и сразу зачисляли в школу для солдатских детей. Если что случалось с отцом, то его вдова могла рассчитывать на крошечную пенсию, а записанные дети – жить на казенный кошт. Теперь изредка Йохан ловил себя на мысли, что завидует даже солдатам, хотя прекрасно знал, как им живется. Но они не знали неопределенности будущего, и мало кто из них задумывался о дне завтрашнем, будто мир постоянен – и сегодня, и завтра, и через сотню лет.