Сири Джеймс - Тайные дневники Шарлотты Бронте

— Не могу с вами не согласиться.

— Моя тетя и большинство кузенов до сих пор живут в Банахере. Именно их я навещаю каждую осень, когда беру отпуск.

— Надо же! А я думала, вы ездите к матери и отцу.

— Нет. Мать отошла в мир иной, когда мне было двенадцать. Отец скончался пять лет назад в возрасте восьмидесяти лет, по крайней мере, так мне сообщили. Много лет я испытываю чувство вины за то, что не был рядом, когда они умирали.

— Понимаю, каково потерять мать в таком юном возрасте. — Я печально покачала головой. — Мне было всего пять лет, когда скончалась моя матушка.

— Вам не кажется, что смерть матери оставляет внутри огромную пустоту, которую невозможно заполнить?

Я глубокомысленно кивнула, и он спросил:

— Наверное, именно поэтому все главные персонажи ваших книг — сироты, мисс Бронте?

Я признала его правоту. Мы шли, беседуя в подобной дружеской манере, пока не достигли деревни Оксенхоуп, после чего развернулись и отправились в обратный путь. Вернувшись в пасторат, мы выпили чаю в столовой (папа сослался на болезнь и не присоединился к нам). Визит мистера Николлса продолжался еще девять дней, и ежедневно, гуляя туда-сюда по одной и той же заснеженной тропе, мы откровенно обсуждали нашу жизнь, настоящую и прошлую, старательно (пока) избегая будущей.

Мистер Николлс рассказывал забавные случаи времен учебы в Тринити-колледже и с любовью и чувством юмора вспоминал о своем брате Алане и их детских ссорах и проказах. Они часто подшучивали над младшими кузенами, сбегали с уроков и гуляли по лесам с собаками, плавали на лодке по реке Шаннон или добывали рыбу в соседних ручьях.

— Там я и научился ловить форель руками. Я никогда не использовал удочку. До чего же весело было хватать скользких маленьких дьяволов и порой швырять их в лицо друг другу просто ради смеха!

Его истории веселили меня и рисовали в моем воображении совершенно иного молодого Артура Белла Николлса.

— Я всегда представляла вас серьезным, мрачным маленьким мальчиком, который непременно следует правилам и поступает как должно.

— Так и было. Внутренний голос всегда укорял меня во время наших небольших проказ. Я искренне любил своих дядю и тетю и не желал их расстраивать — но это не мешало мне раз за разом потворствовать брату и подстрекать его.

В ответ я поделилась своими детскими приключениями с братом и сестрами.

— Кроме запойного чтения книг и бесконечной писанины нам очень нравилось фантазировать. Мы бродили по пустошам и делали вид, что это Страна джиннов. Пустоши стали нашей Аравией. — Я кивком указала на заснеженный пейзаж. — Все, что вы здесь видите, было для нас обширной пустыней, бескрайними просторами волнистого песка под жгучим солнцем и безоблачным небом. Туман мы полагали живительной пустынной дымкой и непременно отыскивали огромный дворец, окруженный пальмами, богато инкрустированный бриллиантами, рубинами и изумрудами и освещенный нестерпимо яркими лампами.

— Совсем как в сказках «Тысячи и одной ночи» и «Сказках джиннов», верно?

— Вы читали их?

— Конечно. Как и всякое христианское дитя. Почему вы так удивлены?

— Не знаю. — Меня приятно поразило открытие, что мы выросли на одних и тех же книгах. — «Сказки» казались мне слишком легкомысленными для будущего англиканского священника, особенно для такого стойкого приверженца «Трактатов для нашего времени» доктора Пьюзи.

Уловив иронию в моем голосе, мистер Николлс мгновение помолчал, затем взглянул на меня и серьезно произнес:

— Возможно, хорошо, что мы подняли эту тему.

— Так я и собиралась ее поднять.

— Мне прекрасно известно, что вы разделяете не все мои религиозные убеждения, мисс Бронте. Вы придерживаетесь более либеральных представлений.

— Не хочу критиковать вас в столь укоренившихся и деликатных вопросах совести и принципов, мистер Николлс, но… если вспомнить о возможном совместном будущем… способны ли вы примириться с моими взглядами как крайне важными для меня?

— Могу и уже примирился, мисс Бронте.

— Сможете ли вы с чистым сердцем принимать тех моих друзей, которые также разделяют эти взгляды?

— Религиозные взгляды ваших друзей — их личное дело. Я буду уважать и чтить их и надеюсь, что вы и ваши друзья будете уважать и чтить мои.

— Вы позволите мне открыто выражать свое мнение, сколь угодно отличное от вашего, без страха осуждения?

— Конечно.

— Вы согласитесь, хотя бы изредка, прислушиваться ко мне и принимать во внимание мою точку зрения?

Он засмеялся.

— Соглашусь.

В последний день, когда мы вернулись с заснеженной прогулки и прощались у ворот пастората, мистер Николлс нашел слова, которые значительно упрочили наше взаимопонимание.

— Мисс Бронте, вы горячо любите своего отца, истово заботитесь о его благополучии и никогда не покинете его. А потому я собираюсь успокоить вас на этот счет. На своей нынешней работе в должности викария я лишь временно, не ищу другого места и отказался от тех, которые мне предлагали, поскольку опасался, что вы не последуете за мной. Мое опасение верно?

— Да, сэр, — тихо ответила я, одновременно удивленная и глубоко тронутая.

— Уверяю вас, если мы поженимся, мисс Бронте, я навсегда вернусь в Хауорт. Клянусь: я сделаю все возможное, чтобы преданно заботиться о вашем отце до конца его дней.

Мое сердце исполнилось симпатии.

— Благодарю, мистер Николлс. Думаю, подобное заявление далось вам нелегко, учитывая несправедливое обращение папы с вами. Это свидетельство вашей прямоты и терпения. Я также думаю, что ваше обещание не пустое, вы намерены его сдержать, и это снимает огромную тяжесть с моей души.

Он нахмурился.

— Однако, чтобы я мог сдержать его — чтобы я мог вернуться в Хауорт, — ваш отец должен принять меня не только как своего возможного зятя, но и как викария.

Я кивнула.

— Как вам известно, он очень упрямый старик. Стоит ему что-то решить, и заставить его изменить мнение очень непросто. — Я взглянула на мистера Николлса с удивленной улыбкой. — А вы действительно отказались от более выгодного места из-за меня?

— От нескольких, мисс Бронте, и буду отказываться и впредь, если вы склонны еще раз обдумать мое предложение.

— Я уже обдумываю, сэр, и поверьте, мои взгляды значительно переменились.

На его осторожном лице мелькнул проблеск оптимизма.

— В таком случае буду надеяться на лучшее.

Я вынула из муфты руку в перчатке и протянула ему. Он крепко сжал ее обеими ладонями.

— Спасибо, что приехали, сэр. Очень скоро я напишу вам.

— А я вернусь, как только смогу.

Несколько мгновений мы стояли и смотрели друг другу в глаза. Он отпустил мою руку с явной неохотой, и мы распрощались.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Дневник! Когда год назад я начала заполнять твои страницы, моя жизнь была ввергнута в водоворот смятения и замешательства, вызванного неожиданным предложением мистера Николлса. В последние двенадцать месяцев, однако, я обратилась к воспоминаниям и перу в стремлении понять прошлое и через его призму отыскать верный путь в будущее.

Больше я не могу откладывать свое решение. Мой внутренний голос не молчит. Он вопрошает: «Могу ли я быть женой?» И что важнее: «Могу ли я быть его женой, пока смерть не разлучит нас?»

Мои щеки зарделись, когда я писала эти строки. Стыдно признаться, дневник, но я несколько разочарована, что не испытываю к мистеру Николлсу такой страсти, какую в моем воображении героиня должна испытывать к герою. Где напряженное предвкушение следующего драгоценного свидания, учащенное дыхание, полет в объятия друг друга при встрече, неистово колотящееся сердце и пылкое лобзание уст? Когда мистер Николлс смотрит на меня, касается моей руки, я не испытываю трепета, который, уверена, должны вызывать взгляд и прикосновение возлюбленного.

В то же время я по-настоящему оценила мистера Николлса и привязалась к нему. Он прекрасный человек. Я столько выяснила за его десятидневный визит, что многие мои сомнения касательно нашей несовместимости рассеялись. Для меня очень важно, что он знал моего брата, симпатизировал сестрам и пообещал заботиться о моем дряхлеющем отце. Разве не лучше заручиться поддержкой такого человека и облегчить страдающее преданное сердце, чем равнодушно отвергнуть истинное расположение и погнаться за пустой, тщетной тенью?

Я благодарна мистеру Николлсу за нежную любовь ко мне. Полагаю, со временем я научусь любить его.

Провидение в своей доброте и мудрости предложило мне подобный удел; следовательно, так будет лучше для меня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Дневник! С последней записи прошло несколько месяцев. Прости меня за промедление, но за это время случилось так много, что я едва успевала перевести дух.