Френк Слотер - Чудо пылающего креста

— Как, надеюсь, поступишь и ты.

Крисп встал на колени и снял с себя украшенный перьями шлем. Затем положил руку Константина себе на голову и произнес:

— Клянусь всеми, какие только есть, богами: я сделаю все, что в моей власти, и докажу, что достоин твоего доверия.

Константину очень хотелось прикоснуться к светлозолотым кудрям, открывшимся ему, когда Крисп снял свой шлем, но он с усилием удержался, не желая нарушать торжественность церемонии и существовавшие правила. Это был момент редкого тепла и близости между отцом и сыном, которых судьба разделяла большую часть их жизни, и он знал, что всегда будет этим дорожить.

— Ты не против, если я пошлю Дация с тобой в Галлию? — спросил он.

— Я как раз собирался попросить тебя об этом. И надеюсь, Крок тоже там останется.

— Естественно. Его подданные в Галлии.

— А что, по-твоему, будет делать император Лициний?

— Пойдет на мои условия, потом начнет интриговать, чтобы вернуть себе то, что потерял, и даже более того. Вот почему мне нужен надежный человек для охраны границы в Галлии, который в нужный срок помог бы мне справиться с Лицинием.

На следующий день от Лициния прибыл новый посол, и по этому признаку Константин решил (позже его предположение подтвердилось), что Валента и иных сподвижников Лициния отправили в изгнание. Побежденный император Востока принял условия мира, хоть они и были суровы, с единственной только просьбой: позволить ему провозгласить своего сына Лициниана цезарем. На это Константин охотно согласился, поскольку молодому человеку было от роду всего лишь год и восемь месяцев.

Договор о мире, подписанный в тот день им и Лицинием, знаменовал конец открытой Диоклетианом эры, когда правители избирали себе преемников — по крайней мере, в глазах общественности — по их достоинствам и способностям. Отныне судьба римского престола будет определяться — более, нежели любым другим исключительным фактором, — происхождением по линии рода.

Глава 26

1

С заключением договора начался период почти восьмилетнего перемирия между двумя правителями Римской империи. Но одной трудности договор все же не мог разрешить — и она всплыла, стоило Константину с триумфом вернуться в Милан. Фауста нуждалась в блеске и пышности триумфального праздника в Риме, а Константин, как когда-то и бывший его покровитель Диоклетиан, уже испытывал неприязнь к этому стольному граду на Тибре. Кроме того, у него накопилось много дел, и он не мог расточать свое время на церемониальную поездку с единственной только реальной целью — доставить жене удовольствие.

Первые предвестники бури появились в глазах Фаусты, когда он выслушивал приветственную речь префекта Медиолана и в ответ милосердно обещал процветание как результат нового мирного договора. Гроза разразилась, как только они оказались наедине в своих личных покоях во дворце.

— Ты бы мог сказать мне, что собираешься провозгласить своего сына цезарем, — начала Фауста, когда служанка переодела ее к ночи и удалилась.

— Это не планировалось заранее. Парень прекрасно проявил себя в сражении, и мне нужен надежный человек для управления Галлией и Британией.

— Всего лишь юнец, без всякого опыта? Где же тут здравый смысл?

— И я был всего лишь юнцом, когда стал цезарем Галлии, — напомнил он ей. — Но мне помогали мудрые советы Эвмения — помогут и Криспу. Кроме того, я посылаю с ним в Треверы Дация.

— Вы с Лицинием уже позаботились о своих сыночках, — вспыхнула Фауста. — А как насчет моих — когда они родятся? Им-то что-нибудь останется?

— Ты же сама когда-то говорила, что империя достаточно велика для всех моих отпрысков мужского пола — если будут еще, — напомнил он ей. — Роди мне сына, и, когда его окрестят, я сделаю его цезарем в Паннонии.

— Окрестят? Что это такое?

— Христианский обряд, и очень красивый. Мне о нем рассказывал Хосий.

— Так ты и в самом деле становишься христианином? А не просто используешь их как помощь для наведения порядка в империи?

— Христианская Церковь может предложить мне больше, чем любая другая религия, и никто не может отрицать, что она оказывает значительное влияние на стабильность в империи. — Он обнял ее одной рукой и притянул к себе, — Роди мне троих сыновей, и я поставлю каждого управлять четвертью империи — как во времена Диоклетиана.

— Я заставлю тебя сдержать это обещание, — предупредила она. — Нашим следующим ребенком будет мальчик — так я решила.

— Как решила, что мы поженимся, когда впервые увидела меня в Никомедии?

Фауста состроила ему гримаску, сморщив свой хорошенький носик, и снова стала тем очаровательным созданием, в которое он так безумно влюбился в Риме. И в своем счастливом состоянии, радуясь тому, что вроде бы исчез все усиливавшийся между ними разлад из-за его отказа надолго поехать в Рим, он забыл, что дважды его пытался уничтожить ее отец и единожды брат.

2

Первоначально покровительство Константина христианской Церкви мотивировалось двумя убеждениями. Во-первых, он верил, что в двух критических ситуациях его карьеры — в Зуре, когда он был неуверен, каким путем поведет свое войско, и в Красных Скалах — сам Христос привел его к победе. Во-вторых, он сознавал, что высокоорганизованная и быстро распространяющаяся христианская вера может помочь ему объединить империю. К этим двум теперь добавился и третий фактор: изучение вместе с Хосием Святого Писания принесло ему искреннюю убежденность в том, что в христианстве таится истина.

Они с Дацием часами спорили о видении в Красных Скалах и о битве у Мильвиева моста, не приходя к окончательному заключению. Даций утверждал, что битва определялась исключительно военными факторами: первый — Максенций допустил ошибку, выйдя из-под защиты городских стен; второй — он допустил тактическую глупость, расположив свои войска спиной к Тибру, оставив им единственный путь отхода — мост; и третий — лобовая атака Константина по центру всеми силами армии позволила прорвать фронт Максенция и принудить его армию к губительному для нее отступлению.

Этим аргументам Константин мог противопоставить, главным образом, яркость видения, в котором Иисус из Назарета обещал ему победу под знаменем лабарума, и странный пылающий крест в небесах накануне под вечер, но ни то ни другое Даций не соглашался принять за нечто реальное. Поэтому пришлось оставить нерешенным вопрос, насколько велика роль, действительно сыгранная в блестящей карьере Константина человеком, по убеждению христиан являющимся Сыном Бога. Но нельзя было сомневаться в практической ценности того положения, когда на твоей стороне быстро разрастающаяся организация, постоянно усиливающая свое влияние на значительную часть населения.

Таковы были логика Константина и его убеждения. Но скоро он обнаружил, что, состоя из подверженных ошибкам человеческих существ, христианская Церковь, даже при божественном руководстве, являлась не столь уж надежным союзником, как он предполагал. В действительности вскоре стало очевидным, что она не способна осуществлять даже собственное внутреннее руководство без серьезных фракционных столкновений и бурных эмоциональных кризисов, грозивших время от времени расколоть ее и империю.

Стремясь заручиться поддержкой христиан, когда начались его собственные беды, Максенций благоразумно ослабил гонения на них в Италии и Африке, Когда управление взял на себя Константин, он стремился еще больше укрепить их положение, делая денежные вспомоществования духовенству, но увидел только, что его благотворительность привела к опасной цепи событий, ввергших всю Церковь в бурную полемику.

Во времена преследований христиан часть духовенства спасла себе жизнь, отдав Библию, как требовалось по закону, зная, что копии ее спрятаны во многих центрах — зачастую расположенных в пустыне или в каких-нибудь еще глухих местах, куда никогда не проникали гонители. Период религиозной свободы, провозглашенной Медиоланским эдиктом, принес, однако, прилив полемики с той частью духовенства, которая бросала вызов императорской власти, подвергалась пыткам и тюремному заключению, обвиняя своих непреследовавшихся братьев в смертном грехе, подозреваемом ими в заключении договора со своими гонителями, и настаивая на лишении их права отправлять таинства святого причастия, крещения, бракосочетания и тому подобное.

Такая ссора ненадолго вспыхнула в Риме, когда Максенций смягчил свое отношение к Церкви, и одно время соперничающие фракции выносили даже свои раздоры на улицу, что привело Максенция к захвату там всего церковного имущества. Спустя примерно восемь лет, однако, на престижное место епископа Рима был избран Мильтиад и христианам вернули их собственность.