Обронила синица перо из гнезда - Юрий Семенович Манаков

и обратилась к спутникам: – Сейчас обследуем эту сказочную долину, а когда вернёмся в город, я пойду в горком комсомола, в отдел туризма и спорта, и там официально застолблю это место за собой. А что? Удостоверение инструктора по туризму у меня есть, опыт кое-какой, как вам известно, тоже имеется. Составлю карту маршрута, вы мне поможете расчистить две-три опушки под стоянки. В дальнейшем можно строить планы и на размещение здесь полноценной туристической базы.

– Погляжу я на тебя, Катюша, так ты вылитый Наполеон в юбке, – Василий Грушаков быстро пригасил усмешку. – Пришла. Увидела. Победила. И вообще, ты здесь изрекаешь прямо Нью-Васюки какие-то!

– Предположим, что вовсе и не Наполеон, а Юлий Цезарь произнёс эту крылатую фразу, – без тени раздражения в голосе перебил Грушакова Вадим. – Но главное в другом – мне, например, Катина идея нравится, и мыслит она вполне даже масштабно. Почему вся эта красота должна пропадать вдали от человека, когда можно и нужно обратить эти природные богатства на пользу людям. Я первый записываюсь под твои созидательные знамёна, Катюша.

– Вот вы уже и вдвоём запели одну песню, – недовольно проворчал Грушаков. – Я так и знал, что этим кончится. Ты, брат, хочешь, обижайся или нет, но я скажу тебе без обиняков – не рановато ли ты устраиваешься под каблуком у Кати? – Василий бросил косой взгляд в сторону девушки и опять как-то непонятно ухмыльнулся: – Как бы ненароком она тебя не раздавила! И тогда – прощай все наши грандиозные планы и дела! Ты хоть предупредил бы заранее, я бы заказал в нашей заколоченной церкви службу за упокой свободного сердца комсомольца Вадима Самсонова, – попробовал напоследок всё обратить в шутку Грушаков, однако попытка эта не возымела должного эффекта.

Вадим и Катя насупились и молча начали развязывать свои рюкзаки и выкладывать содержимое рядом с толстыми, узловатыми, шершавыми надземными корнями кедра-великана, надо было готовиться к ночлегу. Грушаков обиженно пожал плечами и, не проронив больше ни слова, взял туристический топорик с пластмассовой ручкой и отправился к ближайшему тальнику нарубить пару жёрдочек и дюжину колышков для закрепления палатки.

Когда Василий проснулся и выбрался из палатки, солнце щедро осыпало жаркими июльскими лучами овальную, поросшую вереском полянку у их предгорного кедра, а другие, раструбом уходящие в долину зелёные опушки, с причудливыми пирамидками скалистых останцев, так вообще залило своим целебным космическим светом. Грушаков сладко, с хрустом в костях, потянулся и направился к костру, возле которого Катя с половником в руке хлопотала над булькающим, видимо, только что снятым с рогульки, котелком с походным варевом. Что завтрак будет вкусным, Василий понял, едва втянул через ноздри в себя ароматный запах, идущий от костра.

– А мы только что собрались тебя будить. – Вадим приветливо улыбнулся подошедшему брату и продолжил раскладывать на постеленном в тени кедровых лап одеяльце капроновые миски, медные кружки и алюминиевые ложки. Уже нарезанный крупными ломтями хлеб и свежие, в пупырышках, огурцы лежали посредине походного стола – достархана. – Что-то ты, Василий, нынче разоспался.

– Да если бы так, – откликнулся Грушаков. – Это вы сопели в две норки на всю палатку, а я полночи ворочался, как на сковородке, никак не мог уснуть. Вроде и не душно было, но чёрт его знает, таких ночей я и не припомню в жизни. А потом еще и страх какой-то наполз, противный, липкий, что-то будто надавило на грудь, вот тогда-то я неожиданно и заснул. – Василий укоризненно покачал вихрастой головой. – Но лучше бы я этого не делал. Представляете, я сразу очутился, как понял, где-то здесь, в этой чёртовой долине – пропастине, но только не в том месте, где мы сейчас готовимся завтракать, а дальше, внизу, неподалёку от реки, куда мы пока что не дошли и где, как сами понимаете, никогда прежде не бывали. А сон такой чёткий, как явь, и причём – яркий, цветной. Я стою посреди поляны, а мимо меня какие-то тени мрачных старух в чёрном туда-сюда шастают. Проходят чуть ли не сквозь меня, а как бы и не замечают, что человек стоит на их пути. В платках укутаны, думаю, дай загляну в лицо-то им, наклонился к одной, когда она мимо шествовала, глянул – а глазницы-то пустые, вроде и кожа дряблая на скулах имеется, и нос проглядывается, худой и заострённый, а вот глаз нет! Пока я рот-то свой раззявил, то ли от изумления, то ли от испуга, она – шасть сквозь меня, и нет её. А внутри у меня, чувствую, всё пообрывалось и так похолодало, пооблипло, как будто кто за шиворот воды ледяной плеснул. Но вдруг эти бабки разом пропали, мне как-то сразу полегчало, и я отправился на берег реки. Подошёл, сел на большой камень и начал любоваться чистой, прозрачной водой, из которой вверх выпрыгивали блестящие рыбы разного размера. Мне захотелось поймать хоть одну, и я, не снимая брюк, вошёл в воду, но не успел даже подставить ладони, чтобы схватить рыбёшку, как вдруг из речной глубины на поверхность выступил какой-то тощий дед с жидкой сивой бородкой. Он выходил из воды, а одежда на нём, я это хорошо рассмотрел, была почему-то сухая. Старик посмотрел на меня строго так, погрозил, помахал кривым пальцем с тёмным ногтем перед самым моим носом и так же, как старухи, прошёл сквозь меня. Я оторопел, а пока приходил в себя, деда и след простыл. Но в отличие от безглазых старушенций, глаза-то у него были, и они такие, что не сразу и забудешь. Голубые, ясные, как у молодого, вот только холодные и какие-то с укором, что ли. Короче, мне опять стало не по себе и расхотелось смотреть на воду, я выбрался от берега на поросшую травой полянку и пошёл вдоль реки вниз по течению. Иду себе, посматриваю по сторонам и вижу – корова бусая пасётся на продолговатом бугорке. Я подхожу ближе, она меня не пугается, а всё так же щиплет зелёную травку, мирно так и беззаботно. А мне опять что-то не по себе. Пригляделся к корове, и меня как ошпарило: здоровое, как подушка, вымя у неё разодрано. Она двигается по бугру, а из раны на вымени вместо крови и потрохов выпадают на землю и катятся в мою сторону золотые подсвечники, цепочки, кресты. Мне бы нет – их подобрать да за пазуху спрятать, а я, наоборот, изо всех сил бегу от этой набитой драгоценностями коровы. И такая паника вдруг обрушивается меня, что я тут же и прохватываюсь, лежу