Елена Съянова - Плачь, Маргарита

— Помнится, ты как-то уже доказывал, что движение социума имеет химический характер, — улыбнулся Гесс.

— Я химик и часто чувствую себя внутри молекулы… — Лей быстро поднялся, первым увидав вошедшего фюрера. Волчий слух Гитлера, конечно, уловил последнюю, загадочную фразу, но взгляд весело нацелился на пирожные.

— Жуткая погода, господа! — воскликнул он, здороваясь со всеми. — А представьте, как все это начнет таять. Не могу постигнуть, за что некоторые любят снег!

Никто ему не возразил, и лицо фюрера приняло обиженное выражение. Он еще не преодолел в себе «комплекс оппозиции»: ему чудилось, что ответ в форме молчания означает именно несогласие, а не наоборот. Гесс об этом знал (Адольф сам ему признавался), однако считал, что тот должен перевоспитать себя.

В кабинет вошла Эльза с горячим кофейником специально для Адольфа, и он, привстав, поцеловал ее руку.

— У иных женщин все получается великолепно, — заметил он, когда Эльза вышла. — У них на все хватает ума.

— Может быть, любви? — улыбнулся Гесс.

— Нет, именно ума! — живо возразил Гитлер. — У таких женщин и любовь умная!

— А ты считаешь, бывает глупая любовь? — искренне удивился Рудольф.

— Еще бы! Сколько угодно! Вы не находите, Генрих?

Гиммлер подавил желание щелкнуть каблуками и ответить: «Так точно, мой фюрер!» — обстановка не располагала.

— Для меня глупая любовь — та любовь, что разрушает, — отвечал он, — а умная, соответственно, наоборот.

— А вы как считаете, Роберт?

— Я как-то не задумывался, — усмехнулся Лей. — Но по вашей логике, Генрих, НСДАП довольно глупая партия.

— Твой силлогизм неверен! — отреагировал Гесс — Вывод вытекает из произвольно притянутых суждений — все разрушение от глупых женщин, НСДАП есть разрушение, значит, НСДАП глупа.

— А ты хочешь сказать, что множество глупых женщин эквивалентно множеству разрушения и множество НСДАП входит в это множество? — усмехнулся Лей.

— Согласись, однако, что основа моего суждения не так глупа, как твой вывод, — парировал Гесс.

— Вы сами, как два суждения, — заметил Гитлер, высматривая очередное пирожное. — Однако вывод из вас я бы делать не взялся.

Все засмеялись.

— Трансформацию в партию созидания вполне можно ускорить, — уже серьезно продолжал Гитлер, — если убрать из нее глупых разрушителей.

— Об этом мы и хотели говорить, — кивнул Гесс. — Генрих считает, что у него достаточно материалов для публичного действа.

— Да. Теперь вполне достаточно, подтвердил Гиммлер.

— У Роберта появилось кое-что на Штеннеса, — пояснил Гесс. — Представь себе, этот поборник классического социализма брал взятки.

Гитлер задумался.

— Нет, — сказал он, поставив чашку, — для публичности мы еще не созрели. Как бы там у кого ни чесалась его принципиальность, все должно остаться внутри СА. А на Рема у вас что — нибудь есть? — нервно повернулся он к Гиммлеру.

— Рем сохраняет лояльность, — отчеканил тот.

Гитлер не удержался от вздоха облегчения.

— Что касается Штеннеса, то это отличная новость, — продолжал он. — Наконец-то можно будет припереть его к стенке. А что Дельюге? Тоже брыкается?

— Пока индифферентен, — отвечал Гиммлер.

Фюрер опять взялся за пирожные. Через пару минут, не доев сливочную пирамидку, он впал в задумчивость:

— Пока… Кое-кто лоялен именно пока, но так оно, скорее всего, и останется, если придерживаться тактики упреждающего удара. С другой стороны, если выждать, дать недовольству вызреть, амбициям — раскрыться и тогда уже бить наверняка, можно ли быть уверенным в полном успехе? Сколько «индифферентных» обретут тогда энтузиазм? Иными словами, на кого работает время — вот что я стремлюсь понять.

Он обвел всех внимательным взглядом, но встретился лишь с глазами Гиммлера, Гесс сердито рассматривал кофейный осадок на дне чашки; Лей просто опустил глаза. От фюрера ждали «интуитивного решения» — он это понимал. Но у него никак сейчас не получалось вслушаться в себя — мешало раздражение. Могли бы и высказаться, соратники! Тешат себя логическими упражнениями, а как принимать на себя ответственность, так прячут глаза.

Раздражение чудесным образом сняла Берта. Она забежала в кабинет, поглядела на хозяина, не услышала приказа убираться, деловито расположилась между креслами Гитлера и Гесса и, едва только фюрер опустил руку, тотчас подсунула под нее свою большую мягкую голову. Гитлер нагнулся, стал что-то шептать собаке. Она внимательно слушала, склонив голову набок и опустив одно ухо, и вдруг ответила ему негромкой руладой.

— Переведи, пожалуйста, — попросил Гитлер Рудольфа.

— Похоже, что-то вроде «я тебя так люблю, что заранее со всем согласна».

— Что ж, естественная собачья реакция!

На этот раз Гиммлер струхнул и спрятал глаза, а Гесс и Лей прямо посмотрели на фюрера. «Вот вам!» — ответил его взгляд.

— На какое число назначен суд во Франкфурте? — спросил Гитлер Лея. — Вам уже сообщили?

— Да. На одиннадцатое марта.

— Почему они тянут? Нужно послать туда Штрайхера.

— Я убежден, что время работает на нас, — твердо отвечал Роберт. — Как в этом случае, так и в том, о котором вы только что говорили.

Гитлер чуть заметно кивнул. Мнение отлично осведомленного, привыкшего к анализу Лея было очень важно для него.

Снегопад так плотно занавесил окна, что впору было зажечь свет. Но Рудольф видел состояние Лея. Тот почти не поднимал глаз из-за головной боли и, видимо, крепился из последних сил. Гесс незаметно кивнул на него Адольфу.

— Пожалуй, все же прогуляюсь с Бертой, — заявил тот. — Чувствую потребность поразмышлять.

— В столь чуждой стихии? — улыбнулся Гесс.

Гитлер тоже улыбнулся — молча. Поднявшись, он попрощался с Гиммлером и Леем. Пожимая руку последнего, слегка задержал ее.

— Отправляйтесь в отпуск, Роберт, и немедленно. А время пусть поработает еще месяц — полтора.

Гесс проводил Адольфа с Бертой и вернулся в кабинет, где Гиммлер ждал его, чтобы откланяться.

— Что ж, фюрер достаточно ясно высказался, вы не находите, Генрих? Таким образом, стратегия определена.

Гиммлер кивнул.

Когда Рудольф во второй раз возвратился в кабинет, Лей все еще стоял, опершись обеими руками о подоконник, спиной к дверям.

— Ну давай, выскажись, — предложил он. — Сразу легче станет.

— Ты бы лег, — отвечал Гесс.

— Ты вел себя просто чудовищно! Фюреру трудно. Ему приходится ежедневно решать десятки задач, а ты без конца усложняешь условия.

— Роберт, я сегодня не стану вступать с тобой ни в какую полемику, — отвечал Гесс. — И высказываться я тоже не намерен. Я очень прошу тебя лечь в постель. Поверь, этой ночи нам всем хватило.

Лей резко обернулся.

— Довольно рассказывать мне сказки о какой-то там фантастической ночи! Надоело! Или ты сам объяснишь мне, что случилось, или я спрошу других.

— Роберт, успокойся! Мы поговорим завтра.

— Завтра я уезжаю в отпуск. А сегодня хочу знать!

— Да нечего тут знать. Просто тебе было очень плохо — лихорадка, бред…

— Что я говорил?

— Да бормотал что-то.

— Жду ровно минуту!

— Можешь не ждать. Со мной объяснения у тебя не будет.

В квартире царила тишина. Роберт постучал в комнату Греты и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Маргарита причесывалась у туалетного столика и вздрогнула от неожиданности, увидев его. На ней были открытая блузка и короткая юбка. Рядом сидела Ангелика, положив подбородок на руки. Она тут же вскочила и попыталась прошмыгнуть в дверь, но Роберт бесцеремонно удержал ее за руку, как запасной вариант.

— Грета, что произошло этой ночью? Что я говорил? Я хочу знать.

У нее на лице проступило замешательство, потом испуг.

— Ты должна мне сказать!

— Отпусти Ангелику…

Он разжал пальцы. Маргарита подошла к нему и прижалась щекой к груди, как она это уже делала однажды. Оба не заметили, как перешли на «ты».

— Успокойся. Ничего плохого не было. Ты все рассказал Рудольфу о Гели и Вальтере. Как если бы это было в полном сознании. Также честно.

Он взял ее за плечи и посмотрел в глаза.

— Я рассказал… именно ему?

— Да.

— Ты присутствовала при этом?

— Вначале, минут десять, потом вы остались одни.

— Но я ничего не помню.

— Брандт сказал, что так случается, если что-то очень мучает…

— Он сказал, что я истерик, сумасшедший?

— Нет! Он сказал, что у тебя сильная воля, и ты со всем справишься сам.

— Грета…

У нее похолодело в животе от страха услышать то, что он скажет дальше.

— Грета, я хотел уехать с тобой. Но такой, как сейчас, я не только для тебя, я сам для себя опасен. Брандт прав, или я справлюсь сам, или… не стоит обо мне и жалеть.