Обронила синица перо из гнезда - Юрий Семенович Манаков

внутри. Худенькое, невесомое тело усопшей хоть и было мумифицировано, но по иссохшим очертаньям лица под чёрным, низко облегающим лоб платком Прокоп признал настоятельницу скита игуменью Варвару. Можно было смело предположить, что червь смердящий не касался ничего в сухой сосновой домовине. Да и откуда ему быть в этом намоленном уголке аскезы и схимы, коль с самых первых веков доподлинно известно: грешники по окончании дней своих гниют и смердят, праведники – источают мирру. Прокоп еще раз окинул взглядом образа на иконостасе, троекратно перекрестил свой лоб и с поклоном вышел вон из молельного дома. На улице его с любопытством поджидали братья Антроповы.

– Я думаю, никого из живых в монастыре мы не найдём. – Прокоп подавил тяжкий вздох. – В храме останки настоятельницы, матушки Варвары. Полагаю, она была последней, посколь, кабы кто был ишо, то и домовина находилась бы прибранной, и крышка у изголовья не сдвинута на сторону. Видимо, в остатние дни своей жизни матушка, чуя скорое свое предстояние пред Господом нашим Исусом Христом и зная, что некому будет её обиходить, спать укладывалась в домовину, под крышку, а когда настал срок отходить, матушке игуменьи не хватило сил задвинуть крышку гроба до конца. Сейчас я обойду остальные кельи: нет ли в них кого ишо из почивших, опосля надобно сходить на погост, глянуть на тех, кто там упокоен, да определить место, куда положим настоятельницу. – Прокоп помолчал и дополнил: – Завтрева с утра, покуль вы будете копать могилку, я совершу обряд отпевания рабы Божьей Варвары. Опосля похорон пройдём до пещеры, до той, о коей я сказывал ишо на фронте. Посколь в молельне, окромя образов в окладах и святоотеческих книг, ни креста, ни подсвечников, ни серебряных колоколов я не увидел. Стало быть, искать эту утварь надобно в указанном тайнике.

Как и предполагал Прокоп, все монахини покоились под восьмиконечными кержацкими крестами на погосте. Но если насыпь на могиле Северьяна Акинфыча была правильной прямоугольной формы, и чувствовалось, что за последним пристанищем монастырского сторожа хоть какое-то время присматривали, то на двух могилах рядом кресты стояли наклонёнными вперёд и в сторону, а поросшие таёжным разнотравьем бугорки имели неровности и даже провалы. Что могло означать лишь одно – эти осевшие могилы после похорон уже никто и никогда не поправлял. Найдя в сторожке неплохо сохранившиеся лопаты, мужики до темноты успели поправить и прибрать не только эти две могилы, но и прополоть траву на бугорке, под которым покоился Северьян Акинфыч.

На другой день, соблюдя все заповеданные исстари отцами церкви правила и обряды, останки матушки Варвары предали земле. После этого верхом на отдохнувших монголках Прокоп Загайнов повёл братьев Антроповых к потаённой в скалах пещере. Однако, отвалив плиту, мужики ничего в ней, кроме сухого щебня под ногами, не обнаружили.

Когда выбрались из пещеры на свежий воздух, Владимир высказал предположение, что реликвии старообрядцев закопаны где-нибудь поблизости от монастыря, так как старушки вероятнее всего были в немощи, а крест, подсвечники и колокола в силу этого оказались для них неподъёмными, и поэтому было решено закопать реликвии там, куда смогли их донести. Прокоп и Валерий согласились со здравыми доводами Владимира и, вернувшись в скит, принялись обшаривать все укромные углы не только на его территории, но и заглянули в сторожку под скалой и осмотрели всё вокруг неё. Однако поиски не принесли никакого результата. Да и сами поисковики делали это больше для успокоения совести, потому что понимали: легче отыскать иголку в стоге сена, чем спрятанную монахинями часть монастырских реликвий.

Единственно, о чём можно было сказать уверенно: золотой крест, серебряные колокола и прочая церковная утварь из металла находятся не на поверхности земли, а где-то закопаны, причём второпях. Об этом свидетельствовало и то, что инкрустированные алмазами и жемчугом книги, иконы в золочёных окладах, по всей вероятности, и не пытались прятать. Делалось всё спешно, об этом наглядно говорило и то обстоятельство, что они были оставлены там, где находились всегда. А почему? Да просто потому, что бумага и дерево в земле через какое-то время истлеют и сгниют. Больше того, размышляли вслух друзья, видимо, у монахинь не оставалось ни времени, ни сил спрятать иконы и книги даже и здесь, на поверхности. Они ведь не снесены, не собраны в одно место. И лишь всего каких-то полчаса назад Прокоп быстренько прошёл по кельям и снёс все находящиеся в них образа и молитвенники сюда, в молельню.

– Вот такая, ребята, вырисовывается картина. – Прокоп огладил шершавой и широкой, схожей с лопатой, ладонью жёсткий и выпуклый переплёт Нового Завета, обложка коего изготовлена века четыре тому назад из выдубленной телячьей кожи, а застёжки и углы обложки – из червонного золота. – Ладно, книги да образа сбереглись. Сподобит Господь, привезу их на радость и успокоенье старикам. Золото да серебро – дело наживное. Да и потом, меня ить посылали не за ними, а за Праведным Словом. Нынче обночуем, а утром, помолясь, и наладимся в возвратную дорогу.

Позиция, выбранная Сашкой на козырьке утёса, была – лучше и не отыщешь. Она представляла собой удобное каменистое ложе, заканчивающееся выщербленным посерёдке, и от этого напоминающим амбразуру, скалистым выступом. За передвижениями в лагере противника Грушаков наблюдал еще с вечера, да всё никак не подворачивался случай, чтобы все трое таёжников попадали одновременно на линию огня. А рисковать, расстреливая их поодиночке, Сашка не решался. Он буквально с первых минут наблюдения узнал в двух мужиках, через некоторый промежуток времени переходящих через открытую для выстрела поляну, Володьку-Командира и его меньшого брата Валерку. Узнал и возрадовался: «Ничё, братаны, здесь-таки и сочтёмся! Так вот зачем вам, кулацкое отродье, понадобился кружок альпинизма! Думаю, долина моя не даст меня в обиду и в этот раз. Я вас, уроды, непременно закопаю рядышком с дедком!» А вот третьего, высокого и широкоплечего бородатого мужика, пересёкшего опушку чуть позже, Сашка видел впервые. И тот почему-то сразу не понравился Грушакову: то ли своей мягкой, как у зверя, походкой, то ли фигурой, от которой даже и сюда наверх веяло уверенностью и первобытной силой. Поэтому Сашка, еще и не столкнувшись с ним ни разу, сам не осознавая за что, но уже возненавидел незнакомца и решил, что кончать первым он будет именно его.

Притихшая Наталья посиживала себе рядышком и поминутно бросала украдкой робкий взгляд на брата. Иногда, пока багровое, остывающее солнце медленно скатывалось по ребристому небосклону, она поглядывала на окружённую пластинчатыми пирамидками скал и кряжистыми кедрами опушку внизу, но делала это