Рекс Уорнер - Гай Юлий Цезарь

Теперь Катон попытался последовать примеру Бибула и бросился к ступеням. С ним обошлись ещё более жестоко, но, несмотря на то, что его били палками, забрасывали камнями и даже прогнали сквозь толпу, со всех сторон осыпая ударами, он умудрился проскочить за храм, а потом, появившись через боковую дверь, ещё раз попытался прервать мою речь. В этот раз его ещё сильнее избили. Он ушёл с форума, ругаясь и ворча, едва держась на ногах. Лукулл и все остальные к тому моменту уже исчезли.

Затем я продолжил чтение законопроекта и добавил к нему особый пункт, в соответствии с которым все члены сената и кандидаты на этот пост должны принести клятву, в которой они обязались бы подчиниться закону и никогда не пытаться изменить его. На следующий день я созвал заседание сената и сообщил собравшимся о том, что они должны были сделать. Я обнаружил, что сенаторы стали куда более сговорчивыми, чем я ожидал, никто не осмелился обвинить меня в той жестокости, с которой народ обошёлся с Бибулом и Катоном. Большинство сенатором уже поняли, что сопротивление бесполезно. Бибул, оскорблённый робостью своей партии, заявил о своём намерении оставаться дома до конца года. Это была ещё одна попытка помешать мне принимать свои законы, потому что они были бы недействительными, если бы принимались в его отсутствие.

Однако некоторые сенаторы заявили, что они отказываются приносить клятву, но теперь я был готов сломить их упрямство и гордость. На другом народном собрании я провёл закон, по которому человек, отказавшийся подчиниться народной воле, мог быть казнён. Я бы не хотел применять его на деле, и, к счастью, этого не потребовалось. После некоторых колебаний даже Катон согласился принести эту клятву. Цицерон убедил его, что Рим не сможет обойтись без него.

Так я выполнил своё первое обещание, данное Помпею. Было несложно выполнить и второе. Я сообщил Лукуллу, что, если он не прекратит выступать против ратификации распоряжений, сделанных Помпеем на Востоке, я начну официальное расследование по поводу того, как он сам вёл себя в Азии и каким образом ему удалось получить своё огромное состояние. Лукулл был в ужасе. Величайший римский полководец очень боялся потерять свои аквариумы и зимние сады. Он больше никогда не выступал на политической арене. Теперь я знал, что будет несложно добиться ратификации распоряжений, сделанных Помпеем на Востоке. Наконец, когда были назначены члены комиссии по перераспределению земли, я издал дополнительный закон, позволявший покупать землю из крупных поместий в Кампанье. Помпей был в восторге. Он намеревался лично наблюдать за работой комиссии в этом районе и теперь мог выполнить все когда-либо данные им обещания. Через три месяца политическая коалиция моих и его врагов, которая казалась ему столь могущественной, была уничтожена, по крайней мере на время.

Прежде чем уехать в Кампанью, Помпей стал моим зятем. Эта свадьба больше, чем что-либо другое, взбудоражила наших врагов. Мнения разделились. Некоторые считали, что я использую Помпея, другие, что Помпей использует меня для того, чтобы впоследствии организовать заговор и захватить абсолютную власть. Конечно же такого заговора не существовало ни тогда, ни позже, хотя, естественно, мы старались помогать друг другу и, я думаю, продолжали бы вести себя точно так же, если бы была жива Юлия. Хотя наши враги и не видели этого, любовь Помпея к моей дочери и её любовь к Помпею и ко мне стала самым важным фактором, обеспечивающим мир и безопасность. У меня были все основания радоваться, когда я видел, насколько страстно Помпей любит мою дочь, и я презираю тех, кто посмеивался над ним и называл его чувства простым старческим слабоумием. Помпею было ещё очень далеко до старости. Если и можно критиковать его, то уж вовсе не за то, что он стал слишком стар. Помпей всё ещё сохранял честолюбие молодости и своё величие, продолжая оставаться таким же несведущим в политике и даже побаивающимся её.

Примерно в то же время, когда Помпей женился на Юлии, я тоже вступил в новый брак, и мой выбор оказался весьма удачным. Мы редко виделись с Кальпурнией после того, как поженились, потому что очень часто мне приходилось уезжать на войну. Но она всегда оставалась хорошей, любящей женой. Кроме того, она человек очень разумный, и странно видеть её нервной и расстроенной, такой, как сегодня вечером. Её одолевает какой-то сверхъестественный страх по поводу завтрашнего дня. Она не хочет, чтобы я выходил из дому. Зная, насколько Кальпурния благоразумна, я даже склонен придавать некоторое значение её страхам. Однако теперь, когда я так легко могу оскорбить сенат, я вовсе не собираюсь делать этого, по крайней мере без особых на то причин. Завтра они соберутся в театре Помпея и будут ждать меня там. И опять-таки, когда заседание закончится, я оставлю Кальпурнию.

Когда я женился на ней, то конечно же просчитал все достоинства подобного брака. Её отец, Луций Пизон, был уважаемым человеком в политике, придерживающимся умеренных взглядов, один из тех, кого я так хотел привлечь на свою сторону. Он собирался выставить свою кандидатуру на пост консула в этом году, и я, Помпей и Красс решили поддержать его, а также старого друга Помпея Габиния. Было важно, чтобы консулами на будущий год стали наши люди для того, чтобы предотвратить агитацию, которую обязательно попытаются организовать Бибул и его сторонники.

Я особенно следил за тем, чтобы не было сделано никаких попыток препятствовать моим распоряжениям, касающимся наместничества в провинции. Здесь я воспользовался услугами трибуна Ватиния, одного из самых уродливых людей, которых я когда-либо встречал. У него по всему лицу и шее расползались неприятные опухоли. Но Ватиний хороший человек, отличный собеседник и бесстрашен. Я даже убедился в том, что он неплохой командующий. С его помощью я сумел избавиться от унизительного ограничения, которое сенат попытался наложить на меня, отписав мне после консульства провинцию, состоящую лишь из выгонов. Чтобы изменить такое решение сената, пришлось снова обратиться непосредственно к народу. Ватиний предложил законопроект, отменяющий предыдущее распоряжение сената и обеспечивающий мне как бывшему консулу наместничество в Цизальпинской Галлии и Иллирике на чрезвычайно длительный период, пять лет. В моё распоряжение выделялись три легиона, и я был уполномочен сам выбирать членов своей свиты. Этот закон был принят без особых сложностей. В сенате было несколько протестов, особенно от Катона, но после унизительного провала противостоять мне по поводу земельного законопроекта большинство сенаторов оказались достаточно мудры для того, чтобы как можно более любезно согласиться с волей народа. Провинции, предложенные мне, были лучшими с точки зрения проведения амбициозных военных кампаний. Я бы предпочёл Галлию, а не Альпы, потому что нам уже сообщали об опасных движениях племён в тех регионах, и у меня даже зародилась идея по поводу того, как эти огромные территории на западе, которые до сих пор оставались неизведанными, могут быть подчинены Риму. Однако то, что в то время являлось небольшой римской провинцией за Альпами, предназначалось Метеллу Целеру. Поэтому я планировал экспедицию на Восток из Иллирика, к Данувию[61] и Чёрному морю, когда неожиданно получил возможность большую, чем та, на которую я когда-либо рассчитывал.

Метелл Целер после непродолжительной болезни умер, ещё не успев приступить к командованию. Некоторые говорят, что его отравила жена Клодия, которая к тому времени, я думаю, уже оставила Катулла и состояла в любовной связи с молодым Целием Руфом. Но это было бы не похоже на неё, если бы она убила мужа ради любовника. Руф, которого я хорошо знал, хотя и возненавидел Клодию в конце концов, никогда не говорил, что она совершила такое преступление ради него. В то время, когда умер Целер, сообщения с севера были особенно тревожными. Это был район, где мой дядя Марий одержал свои величайшие победы. Казалось, снова Риму угрожали галлы, германцы. Я немедленно обратился к Помпею и моему тестю Пизону. Они подтолкнули народ и сенат прибавить Трансальпийскую Галлию и ещё один легион к моим провинциям. Даже сенат спокойно согласился на это. Возможно, мои враги считали, что, приняв такой закон, навсегда избавятся от Цезаря. Они с трудом могли представить меня в роли Помпея или Лукулла и надеялись, что моя военная карьера окончится поражением, унижением, а возможно, даже смертью. Но мне было абсолютно ясно, что я получил больше, чем то, на что мог надеяться. Я был чрезвычайно счастлив, и, когда один из сенаторов выразил сомнение, сумею ли я справиться с таким заданием, я разозлился настолько, что заявил им, что С этого момента сумею, если захочу, оседлать сенат, подобно тому, как петух седлает курицу. Один из них попытался оскорбить меня, вспомнив давнишнюю историю моих отношений с царём Никомедом, и ответил, что для женщины эта позиция будет не из лёгких. Но к тому моменту моё настроение восстановилось. Я предложил им вспомнить, что и в Сирии царствовала Семирамида, а Азией некогда владели амазонки.