Ярослав Кратохвил - Истоки

— Ладно! — радовались кадеты. — После сегодняшнего собрание получится еще удачнее!

И обещали:

— Уж мы все приготовим как следует!

К Мартьяновым Томан возвратился, ясно представляя свою задачу на вечер, — она вдохновляла его и занимала все его помыслы, словно была частью давно задуманного плана. Ему не терпелось поскорее осуществить ее. Но Елизавета Васильевна собиралась долго, и в ожидании ее Томан развлекал Мартьянова, поверяя ему свои планы.

Мартьянов слушал нетерпеливо и рассеянно отшучивался:

— Хотел бы я знать, кто же или что угнетает вас, господа офицеры? Русский плен? Допустим — но это, пожалуй, довольно легкое ярмо, коли вы можете устраивать политические сборища и заводить политические организации! Лиза! — окликнул он жену через закрытую дверь. — Слышь, Лиза! Франц Осипович ждет! — И снова повернулся к Томану: — Вот где угнетение-то…

Когда Елизавета Васильевна вышла наконец, одетая для вечера. Мартьянов сказал ей:

— Ну вот, Лизанька, а мы с Францем Осиповичем успели перебрать всю чешскую политику!

Дом Зуевских был недалеко — в первом переулке за земской управой. Когда подошли к нему — уже в темноте, — Томана вдруг охватило волнение.

Зуевский вышел встретить их в переднюю — у агронома был такой элегантный вид, такие благовоспитанные манеры, каких Томан никогда бы не предположил у него.

— А я к вам гостя веду, Михаил Григорьевич! — с развязной бодростью, еще в дверях, возгласил Мартьянов, резко отличавшийся своими манерами от Зуевского. — Гостя незваного, нежданного, заграничного!

Зуевский, изображая особенную радость по этому поводу, подвел Томана к своей жене Агриппине Александровне, сидевшей в кресле в углу гостиной; Мартьянов же, как бы извиняясь, с заразительной жизнерадостностью обратился к коменданту, полковнику Гельбергу:

— С вашего разрешения, Родион Родионович… Это инженер, которого вы изволили отпустить к нам, на русскую службу… припоминаете? Для моих надобностей и, так сказать, в мое распоряжение. Вот я и вожу его с собой, как невольника — ха, ха, ха!

Тем не менее в ответ на поклон Томана, державшегося на почтительном расстоянии, комендант нахмурился. Мартьянов спас положение новой шуткой, слышной во всем доме:

— А я говорю вам, Родион Родионович, его нужно всегда иметь на глазах, потому что, сдается мне, это — птичка вроде нашего уважаемого Михаила Григорьевича. Ха-ха-ха! Тоже — ор-га-ни-зация! Угнетенный народ!.. Борьба за право!

Потом, уже с серьезным видом, он прибавил:

— Но вообще-то — спасибо, Родион Родионович, это для меня большая подмога. Покорнейше благодарю!

Томан нашел прибежище у доктора Трофимова, который с большой охотой рассказал ему о лазарете.

— Знакомые ваши давно все разъехались. Снова служат царю! Так что кончилось братание с австрийцами! — Он рассмеялся. — Сестрица Анна Владимировна? Цветет, цветет! А Степану Осиповичу пора бы уже быть тут, — добавил он, вспомнив о докторе Мольнаре. — Он сам лучше всего расскажет о себе.

Зуевский вышел встречать новых гостей — по-видимому последних, которых дожидались. Едва в передней раздались голоса, лицо у госпожи Зуевской посветлело. Она воскликнула:

— Палушины с Соней!

Даже дети Зуевских, до той поры прятавшиеся в каком-то закоулке дома, выскочили на порог — и сразу попали в объятия какой-то девушки… Вслед за девушкой вошел прапорщик, очень подвижный юноша, с какой-то неуклюжей порывистостью во взгляде. Он бросился поздравлять хозяйку дома, в то время как Зуевский вдвоем с другим молодым человеком вводил в комнату сухопарую седую даму. На пороге старая дама отпустила плечо молодого человека и перекрестилась на икону. Потом тяжелым шагом приблизилась к Зуевской и, положив ей на колени маленький сверток — подарок, — поцеловала в щеки, после чего со вздохами тяжело опустилась в кресло.

Госпожа Зуевская, разговаривая с ней, громко кричала ей на ухо.

Зуевский познакомил Томана с девушкой — не очень красивой лицом, но отлично сложенной, что придавало ей особую прелесть, — и с молодым человеком, который вел старую даму.

Молодой человек этот отличался от порывисто-подвижного прапорщика какой-то угловатой, безучастной невозмутимостью. Звали его Коля Ширяев, и он не проявил ни малейшего интереса к новому знакомству. В душе Томана невольно восстало что-то против Ширяева, даже несмотря на то, что Зуевский многозначительно притянул к себе обоих и шепнул со слащавой доверительностью:

— Прогрессивные люди всех стран, соединяйтесь!

О девушке, которая не могла оторваться от детей, Зуевский сказал:

— Это наша Софья Антоновна, моя секретарша, или вернее — сотрудница.

За столом Томану удалось поместиться подальше от этой парочки. Его усадили между седой дамой и молодой женщиной, имя которой он пропустил мимо ушей, и весь облик которой напоминал ему гибкую ласочку.

Старая дама, вдова Палушина, к счастью, не давала рта раскрыть никому из окружающих ее. Не спуская глаз с сына-прапорщика, она всегда находила предлог, чтоб говорить о нем. Пока госпожа Зуевская разливала чай из большого самовара, а Зуевский, обходя гостей с приторной улыбкой, просил у каждого особенного позволения налить ему в рюмку водки или ликера, старая Палушина занималась только сыном:

— Гришенька, не пей много! Гришенька, поправь воротничок! Гришенька, а где же Сонечка?

Всякую паузу она наполняла вздохами:

— Ах, милые, простите матери! Он — единственная радость моя. Единственная гордость! Единственное, что у меня осталось! Гришенька! Смотрю на него — и сердце материнское гордится и радуется…

Через весь стол она с упреком бросила коменданту, сидевшему с видом важным и достойным:

— Родион Родионович, вы отнимаете единственную радость матери-вдовы, Гришеньку моего! Его уже ранили один раз, а теперь, не дай бог, убьют совсем… Сердце матери разорвется… О, если б вы его знали! Как увижу Колю Ширяева — плачу. Как придет Сонечка — плачет вместе со мной. Господи, еще так недавно они играли вон у того забора! Коля и Сонечка тут — а Гришеньки моего нету… Родион Родионович! Не прогневайтесь за правду. Почему же ему, единственной опоре вдовы, раненному, нельзя, как другим, служить в тылу? Почему же ему, студенту, не дадут отсрочки?

Гриша Палушин бросал на мать хмурые взгляды и поддразнивал ее, храбрясь и бахвалясь:

— Мама, ты не понимаешь! Я все равно сбегу. Место молодых — на фронте. Ну, убьют меня, не более того. Другие останутся. Я тоже ведь убиваю немцев.

— Батюшки, послушайте его только! — испуганно ахнула вдова. — Гришенька! А материнского сердца тебе не жалко?

Зуевский, чтобы положить конец ее вздохам и перевести разговор, обратил внимание Палушиной на Томана, сидевшего рядом с ней.

— Наталья Ивановна, — весело вскричал он, — оглянитесь! Мы поймали одного немца. Ну-ка проберите его!

Томан подлил масла в огонь всеобщего веселья, защищаясь с неловкой серьезностью.

— Да нет, — краснея, возразил он. — Я не немец. Я чех, славянин.

— Врет, матушка, врет! — весело кричал Зуевский. — Он австриец!

Старая дама молча, неприязненно смерила Томана взглядом.

— Вот как, — укоризненно проговорила она затем. — Так это вы ранили моего Гришеньку? О, боже мой! Зачем вы сражаетесь против нас?

— Наталья Ивановна! — смеясь, крикнул ей через стол Мартьянов. — А ведь этот немец, что рядом с вами, — он — командир наших врагов! Он и в плену зубки показывает. Какую-то борьбу тут затевает…

Палушина не слушала его.

— Скажите же, — с непоколебимой серьезностью нацелилась она на растерявшегося Томана, — скажите, ну зачем? Зачем вы напали на нас, на православных? Неужели мы не приняли бы вас как гостей, если б вы пришли с миром, по-христиански? Мало ли у нас разных ваших немцев! Пришли к нам — многие, пожалуй, неимущие, — но пришли мирно! И живут у нас лучше, чем наши, православные.

Из щекотливого положения Томана вывел сам Гриша Палушин: он энергично отвлек его от чересчур разговорчивой мамаши. Но Гриша мог разговаривать только о войне. Узнав о месте и времени пленения Томана, он переполошил всех гостей внезапным ликованием:

— Послушайте, да ведь это же при мне было! Ну да, с нами был Варшавский полк. Дамы и господа! — кричал он всем. — Мы пятьдесят тысяч пленных взяли! Честное слово!

Матери он объяснил:

— Мама, да ведь я этого австрийца чуть ли не сам и поймал.

И рассмеялся:

— Вот каковы мы, русские! Вытащим неприятеля из окопов — и, пожалуйте, милости просим к нам на чаи!

Потом кольнул Томана острием неприязненности:

— А у вас нашего брата голодом морят за колючей проволокой. Я-то знаю!

Он не желал слушать возражений и, не дав Томану слова сказать, принялся описывать ту битву.