Генрих Эрлих - Иван Грозный — многоликий тиран?

Даниил занимался больше делами ратными, а Алексей по склонности своей овладевал трудной наукой управления государством. В то время лучшего места ему было не найти! И всю приобретенную премудрость Алексей с надлежащим смирением передавал теперь Ивану.

Почему только Ивану? Это был один из первых уроков Адашева.

Турки, рассказывал он, в своей империи тоже завели обычай передавать власть старшему сыну. У них братьев в семьях поболее нашего бывает, оттого и свар больше. Так султан их великий Магомет по прозвищу Завоеватель, который предков наших византийских императоров из Царьграда выгнал, обратился за разрешением к своим церковникам, чтобы для спокойствия государства всем его братьям секирбашка сделать. И ведь разрешили! Так он всех и передушил, даже девятимесячного младенца не пожалел.

— А зачем он за разрешением обратился? — спросил Иван, и что-то мелькнуло в его глазах, как мне показалось, нехорошее. Вот ведь каким змеем оказался, зачем резать и душить — тут ему и так все понятно, а вот зачем разрешение — тут неясность имеется.

— Так ведь грех! — спокойно ответил Адашев. — А коли церковь отпущение дарует, то грех уже не воспользоваться.

— Нет, наш Макарий не разрешил бы, — с легкой досадой, как мне показалось, сказал Иван и, повернувшись ко мне, спросил: — ты, Гюрги, как думаешь?

Я начал говорить, горячась и заикаясь, но Иван не выдержал и захохотал. Чуть погодя, разобравшись, что к чему, рассмеялся и Адашев. Так и не стали слушать, шутники. Точнее говоря, шутник, Адашев-то никогда не шутил, серьезный был человек.

Зря не стали слушать! Я бы им сказал, что братья разные бывают, одни со всей душой, а другим действительно укорот можно дать, тут бы за примерами я далеко ходить не стал. Но укорот нельзя понимать так буквально и безвозвратно, все ж таки отрубленную голову обратно не приставишь.

А они между тем продолжали разговор.

— Так зачем в таком случае властителю детей много заводить? — спросил Иван. — Как же жить родителю, сознавая, что после его смерти чад его невинных его же первенец под нож пустит?

— Такая, значит, у них судьба, — меланхолично ответил Адашев, — а зачатие детей правителю неподвластно, все в руке Божией. Как и смерть наследников. Так что пусть пока растут мал мала меньше, душу родительскую радуют, цветы жизни. Ну а как подрастут, там и разбираться начинают. Опять же чего их жалеть, рабов-то?

— Как рабов? — удивленно спросили мы вместе с Иваном.

Так у султана же много женок, гаремом называется, ему ихняя религия позволяет. А женки эти кто? Рабыни. А сын рабыни кто? Раб.

— Так получается, что и сам султан — раб, коли он от женки-рабыни произошел, — сказал Иван.

— Получается, что так.

Долго мы сидели с Иваном с раскрытыми от удивления ртами. Да, чудно устроен мир!

— А как быть, если младший из сыновей вдруг проявит большие способности к управлению государством, чем старший? — вновь приступил Иван.

— Такого у них быть не может, — сразу же ответил Адашев, — для этого простая система есть. У них к управлению государством только наследника готовят, а остальные братья растут как цветы в поле, никто на них внимания не обращает. Только наследнику передают тайную науку, как людьми управлять, как государство развивается, как мир устроен, какие тайные договоры имеются между государствами и многое другое. И приучают постепенно наследника к делам государственным, дают всякие поручения, и по мирским делам, и по ратным, заставляют наравне с вельможами в ихней думе, диван называется, заседать. Отец за наследником следит, где надо — объяснит, где надо — поправит. К правлению надо сызмальства готовиться, без знаний и опыта никому великим правителем стать не удастся.

Иван сидел насупившись, обиженно посапывая. Видно, примерил высказывания Адашева к себе и сделал неутешительные выводы. Я же думал о том, что как-то по-книжному все у Алексея получается, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги, то есть о руке Божией, прости меня Господи за такое сравнение. Ведь если правитель умрет, не успев воспитать наследника, или наследник вдруг погибнет во цвете лет, то государство вместо предписанного благоденствия ждет смута и поруха. Возьмем наше семейство. Иван Молодой, как я теперь понял, воспитывался точно по этой системе, но умер раньше своего отца и деда нашего. И что было бы, если бы дед наш на других своих сыновей внимания не обращал? То-то и оно! С другой стороны посмотрим. Отец наш скончался, оставив нас в раннем сиротстве и небрежении. Что же теперь, крест на нас ставить? И на всех наших потомках? На такое и обидеться можно.

Но я на Адашева не обиделся. Я его быстро распознал: он был прямодушен. Говорил всегда то, что думает, открыто и без лукавства, когда спрашивали, отвечал честно, как есть, неприятное не замазывал и приятного не набавлял. Этому, наверное, он тоже у турок научился. Это его, как я теперь понимаю, и сгубило. У нас так нельзя, одно слово — Византия. Наши бояре только иностранцу, да и то по первому разу, могут показаться сонными и неповоротливыми. Любого вокруг пальца обведут, такой сетью оплетут, что не выбраться. Даже иезуиты, крапивное семя, знавал я нескольких, и те против них детьми стояли. Бояре наши этих иезуитов с кашей ели и косточки выплевали.

Адашев во все последующие разговоры обращался только к Ивану и недовольно косился на меня, когда я пристраивался на лавочке в углу. Иван это оставлял без внимания, но когда я, увлекшись рассказом, порывался задать вопрос, грозно сдвигал брови, и я забивался обратно в угол. Что ж, я понятливый, мне два раза повторять не надо, я всего лишь младший брат, и место мое в углу на лавке. Но все же был во всем этом и приятный момент: братца Владимира Иван ни разу не позвал. Вот так-то!

— Все местные семейства, невзирая на знатность и богатство, к управлению государственному не допускаются, — продолжил в другой раз свой рассказ о Туретчине Адашев, — чтобы родным своим не потворствовали и знатностью своей не кичились. А берут будущих управителей из рабов, с пастбищ и от плуга, и только христианской веры. Смотрят на лицо мальчика и на его телосложение и говорят: «Ты будешь ратником, а если покажешь себя достойным, то и воеводой!» — или — «Ты будешь чиновником, а если проявишь способности, то наместником или великим визирем, то есть правителем». И никогда не спрашивают: «А кто твой отец?» — или — «Чему ты обучен?» — или даже — «Разумеешь ли на нашем языке?» Воспитывают их в новой вере, дают им знания и награды по делам их, и служат они после этого честно и ревностно, почитая султана как отца родного и помня о мече, который постоянно висит над их головами, ибо султан волен казнить и миловать своих рабов, как ему угодно.

— Живут же люди! — воскликнул Иван.

— А что тебе, государь, мешает такой же порядок завести? — спросил Адашев.

— Силу боярскую не перебороть, а если бы и пересилил, где людишек взять? Турки, вишь, у нас берут, в Греции да Балканских странах, а мне что, турок брать? Так у меня своих татар хватает, вор на воре. Не германцев же, право, перебирать, — со вздохом сказал Иван.

— Сейчас германцы, пожалуй, мало на что годны, а лет через сто — сто пятьдесят, как знать.

— Эка сказанул! — досадливо воскликнул Иван. — Сто лет! Мне сейчас надобно!

— И сейчас сделать можно, — откликнулся Адашев, — людишек наберем из дворян худородных, а чтобы силу боярскую сломить, надо свою силу поиметь. У тебя в войске сейчас воеводы боярские верховенствуют, а ты свое особое войско заведи, чтобы никому опричь тебя не подчинялось. Вот турок возьми, — сел на любимого конька Адашев, — у султана есть такое войско, янычарами называются. Их по дани крови с наших да балканских земель набирают.

— Как, мы султану дань платим?! — взвился Иван.

— Платим, великий князь, платим, но в том никакого убытка или унижения нашей державе нет, — остудил его Адашев, — мы испокон веку десятину людскую в войско-орду набираем, а по многолюдству нашему можем с союзником верным и поделиться. А войско это янычарское, корней своих не забывающее, той дружбе дополнительной порукой будет. Мальчики эти живут и воспитываются при дворе султана, — продолжил он рассказ, — ратному делу обучаются, а как выучатся, так в фаланги встают. Нет у них ни имущества, ни семей, даже их жизнь им не принадлежит, ничто им не дорого, кроме милости султановой, и готовы они как псы бросаться на любого его супротивника и биться до последнего.

— Что же ты в земле турецкой не остался? — неожиданно спросил Иван. — По твоим достоинствам до больших высот мог взлететь.

— Так веру пришлось бы менять, а я человек верный, — ответил Адашев, — опять же есть там один человек, Михаил Соколов, по-ихнему Соколлу, а именем нареченным Мехмет, он из городишка Сокол под Полоцком. Быстро он шагает и в большом фаворе у султана, ему прочат в будущем место великого визиря. А я вторым быть не привык.