Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Вкусная еда у вас, – похвалил Лучка. – Моя баба даже стесняться позабыла, прикончила все пенки.

– Перестань! – попросил его Максим.

– Пусть она поймет… Бато ко мне зашел – несчастную бутылку пожалела, стакан чаю не налила. А сама ест и пьет.

– Ай-ай! – с укоризной глянул на Лучку Бато. – Тебе такой слово говорить можно ли?

– Все, молчу!

После обеда Бато повел Максима показывать хозяйство, уговорил съездить на заимку, на ту самую, где когда-то хозяйствовал Корнюха. Максим не пожалел, что задержался в улусе. Лучка был прав, когда говорил, что дела у Батохи ведутся по-другому. Здесь все делалось основательно, надолго, начиная со строительства, кончая бережным уходом за небольшим стадом породистых коров, которые должны в недалеком будущем вытеснить низкорослых, малоудойных забайкальских коровенок.

За породистым стадом ухаживала вместе с другими женщинами и сестра Бато – Дарима. Максим ее не видел с тех пор, как уехал с заимки, и узнал не сразу. Когда-то пугливая, как дикая коза, она сама подошла к Максиму, протянула руку. Он смотрел на нее и думал, что не зря младший шурин по ней с ума сходит. Красивая деваха. Тонкая, гибкая, как молодая елочка. Взгляд хороший. Открытый, веселый, с искорками смеха в зрачках черных, как спелая черемуха, глаз. Легко представить ее в седле среди весенней степи, щурящуюся от половодья света, и дома за будничной работой, и за праздничным столом, такие люди, как она, везде на своем месте, и всем рядом с ними хорошо, радостно.

– Ты бы к нам приезжала. Татьянка рада будет. Помнишь Татьяну?

– Помню. Некогда в гости ездить. Работы много.

«Эх, черт, неужели у вас с Федосом не сладится!»

…Снова скрипит снег под железными подрезами. Скрылся в морозном тумане улус с его шестиугольными юртами и новой конторой, а Максим все думает о Батохе. Ловок мужик. С виду простоват, и грамотешки мало совсем, а как развернулся! Вот бы Павлу Александровичу при его грамоте Батохину смекалистость. Охаивать Рымарева, понятно, рано и навряд ли справедливо. Крестьянское хозяйство вести не чубом трясти, тем более хозяйство артели, где все внове. У Рымарева своя хорошая сторона есть – аккуратность. Подсчитать, высчитать ему раз плюнуть. Другое дело – привычки к самостоятельности нету. Раньше прикажет ему купец: продай – продал, прикажет: купи – купил. Все с чужого слова. И на председательском месте он пока работает, как приказчик…

В городе Максим не был давно, и ему в глаза сразу бросились многие перемены. Появились новые кирпичные дома в два и три этажа, чище, многолюднее стали улицы, по мостовым в обгон повозок, саней то и дело бегут машины, и прохожие не обращают внимания: привыкли. На видных местах – афиши и объявления. В театре идет спектакль «Бронепоезд 14–69», в Доме крестьянина дает концерт заезжий скрипач-виртуоз Леонид Шевчук, в Союзкино можно посмотреть драму в восьми частях, главные роли исполняют Дуглас Фербенкс и Пола Негри. Называется драма «Три мушкетера».

«Кто такие мушкетеры»?

Максиму надо пересечь улицу и войти в каменное здание обкома. Но он стоит, глазеет на огромные буквы афиши, думает о своем. Плохо будет, если разговор с секретарем получится не таким, какого он ждет. Не только судьба Лифера Ивановича должна решиться, но и что-то очень важное для него самого.

Максим решительно пересек улицу.

В приемной было полно народу. Пожилая секретарша сказала, что вряд ли Михей Николаевич сможет всех принять сегодня. Но Максим все-таки решил ждать. В голубую двустворчатую дверь заходили самые разные люди, одни возвращались через несколько минут, другие задерживались на полчаса и больше. Одни выходили веселые, другие – опустив глаза.

Полдня протомился Максим в приемной. Наконец дождался. Секретарша кивнула ему головой – иди, и он открыл дверь робко, будто опоздавший на урок школьник. Первое, что бросилось ему в глаза, – длинный, как деревенская улица, стол, за ним другой стол, поменьше, заваленный бумагами, книгами. Возле маленького стола спиной к окну сидел, прижимая телефонную трубку к уху, человек в темном пиджаке. Под носом у него темнела черточка усов, черные жесткие волосы, зачесанные от лба к макушке, были редкие, сквозь них просвечивала темная кожа. Ничего особенного в этом человеке Максим не заметил и как-то сразу успокоился. Закончив разговор, Ербанов встал, коротко, энергично встряхнул руку Максима, указал на кресло с гнутыми, вытертыми подлокотниками; открытые миндалевидные глаза смотрели на Максима весело, улыбчиво, – должно быть, секретарь еще не отрешился от телефонного разговора, по всему видать приятного для него.

– Вы хромаете? – Он взглянул на ноги Максима.

– Подбили.

– Партизанил? Где?

– И партизанил тоже. Но подшибли ногу уже дома, кулаки.

– Коммунист?

– Состою…

– Состоишь?.. – насмешливо спросил он, скосил глаза на бумажку со списком посетителей. – Максим Назарович – да?

– Так. Можно и просто – Максим… Молодой еще, чтобы навеличивать…

– Можно и просто – Максим, – согласился Ербанов, сел, сдвинул с середины стола бумаги. – Приехал что-нибудь просить?

– Нет.

– Жаловаться?

– Да и не жаловаться вроде. А может быть, и жаловаться. – Максиму понравилась стремительная прямота секретаря обкома, тут, кажется, не надо будет вилять-петлять. – Помните, вы распустили бюро нашего райкома партии?

– Помню. Правильно распустили. А ты что, против?

– Не то что против. Новое начальство больно уж туго натягивает вожжи, удила в губы врезаются.

– Видишь ли, Максим, иногда и это необходимо. Мягкость и снисходительность порой вредны не меньше, чем прямое предательство. Революция не закончилась гражданской войной, не завершится она и коллективизацией. Революция продолжается, а ее мягкотелые слюнтяи не делают… Нам нужна и твердость, и непреклонность.

– А справедливость? Она нужна?

– Точно так же, как и твердость.

– Почему же безвинно людей садят в тюрьму?

– Кого посадили безвинно?

– Нашего мужика, Лифера Ивановича Овчинникова.

– Вы в этом уверены?

– Зачем бы я пришел? Посадили его, как я понимаю, на страх другим.

– Это недопустимо! Расскажите подробнее…

Слушая Максима, Ербанов чуть приподнимал то правую, то левую бровь, комкал в руках клочок бумаги. Едва Максим кончил, он поднял трубку телефона:

– Соедините меня с прокурором республики. Ты, Николай Петрович? Ербанов говорит. Слушай, ты когда наведешь порядок у себя? Вот вам еще одна жалоба. Осенью осужден крестьянин села Тайшиха Овчинников. Немедленно проверьте материалы следствия. В случае, если приговор был неправильным, со всей строгостью накажите виновников. И вообще, внуши ты своим товарищам, что меч правосудия – штука обоюдоострая, обращаться с ним бездумно крайне опасно.

Дав отбой, Ербанов попросил вызвать Мухоршибирь. Помолчав, поднял на Максима построжавшие глаза, спросил:

– Почему же ты сразу никому ничего не сказал?

Максим не ожидал такого вопроса.

– Почему? Трудно сказать… Непривычно по начальству ходить. Но не это главное. Я почти поверил,