Всему своё время - Валерий Дмитриевич Поволяев

совсем не обращал внимания на одежду, покупал в магазине что придется – если были импортные костюмы, то импортный, если наши, отечественные, покупал отечественный, натягивал на себя, не считаясь с тем, мал он ему или велик, идет цветом своим и покроем к облику хозяина или не идет, моден или уже давным-давно отжил свое.

– Шампанское икорочкой заедаем? – вместо приветствия проскрипел Сомов. – Купца первой гильдии из себя изображаем, э? Ик-корочка с шампанским – мам-ма моя!

– Заедаем… Изображаем… Да, мам-ма моя, не только твоя, – каждое повторенное слово Корнеев сопроводил кивком головы. Улыбнулся Сомову, подумал, что недаром все-таки того из родных мест выперли, в Татарию заставили уехать.

Ссориться с Сомовым ему не было резона, Сомов будет принимать участие в завтрашних схватках, в спорах-дебатах, его пригласили как нефтяного прогнозиста, человека со знаниями и чутьем, поэтому желательно иметь такого человека в единоверцах. Или хотя бы в нейтралах. Лишь бы только не вспыхнуть от какой-нибудь сомовской подначки, не разругаться с ним.

Не спрашивая разрешения, «солдат не в ногу» выдвинул свободный стул, уселся на него, обвел голубыми очами зал.

– Не ищи знакомых, их тут нет, – Корнеев взялся за тяжелую, черного литого стекла бутылку с посеребренным фольговым горлышком. – Шампанское будешь? Купеческий напиток, следуя твоей терминологии. В соответствии с первой гильдией. Купцы, говорят, им даже ноги мыли.

– Лей, – великодушно разрешил Сомов. Раздвинул губы в улыбке, обнажая иссеченные, порченые никотином желтоватые зубы. – Обратил внимание на трех каналий?

Корнеев посмотрел в направлении, куда показывал Сомов. Канальями тот обозвал трех девушек, которых Володя увидел, когда вошел в ресторан.

– Нет, – ответил Корнеев. – А что?

– Ну и правильно, – хмыкнул Сомов, – это не по твоей части.

Корнеев усмехнулся про себя. Внешне это никак не выразилось.

– Нам бы кино, вино и домино, – продолжал нудить-скрипеть неуправляемый Сомов, – э? Либо еще чище: кефир, зефир и тепленький сортир.

– Будь здоров, – Корнеев коснулся своим бокалом сомовского, тихо звякнул хрусталь.

– И ты будь здоров. – Сомов посерьезнел, у рта его собрались жесткие, тугие складки. – Тебе, мон шер, это сейчас нужнее, чем мне или кому бы то ни было.

– Думаешь, провалимся?

– А ты думаешь – защитишься?

– Могу рассчитывать на твою поддержку?

– Поддержку? – Сомов сделался колючим, как еж, который почуял лисицу, притиснул кулак к костлявому, кое-как выбритому подбородку. – Не ресторанный это разговор. А то ведь я могу подумать, что ты меня этим вот, – «солдат не в ногу» приподнял бокал, поглядел сквозь искрящуюся жидкость на свет, – бесовским напитком покупаешь.

Воистину прав сотворивший пословицу: с дураком свяжешься – в дураках окажешься. Нет смысла ждать поддержки у Сомова. А ведь они кровно связаны, именно кровно – их объединяет прошлое: отцы – малыгинский комсомолец Корнеев и бывший фронтовик, потерявший здоровье в окопах империалистической войны, Сомов были убиты кулаками. Но нет, видать, прошлое никак не стучится пеплом Клааса в сомовском сердце. Не отзывается ни болью, ни нежностью, ни тихим звоном сочувствия.

– Будет день… – медленно и громко проговорил Сомов.

– …будет пища, – закончил Корнеев за него, – это известно всем нам, как вкус селедки, строение воды и соли, как лавровый лист, облагораживающий постный картофельный суп.

– Недурно изобразил, – хмыкнул Сомов.

– А помощь твоя будет нужна, очень нужна.

– Все зависит от системы доказательств, мон шер, от убедительности, с которой ты будешь выступать, от аргументации. Спор на пустом месте не выиграешь. На пустом месте можно только камни сеять и камни собирать. Здесь обман не пройдет. Здесь дело общенародное.

– Глаголь, глаголь истину, – махнул рукой Корнеев.

Нет, не получается у него с Сомовым абсолютно ничего. Но отступать некуда. Рад бы Корнеев отступить, да увы. Если завтра-послезавтра или – крайний срок – послепослезавтра он и его сподвижники не докажут, что на Малыгинской площади следует продолжать поиски нефти, то он свалится в пропасть. Канет в глухую черную яму. Совершенно бесследно.

– Глаголю. И буду впредь… – усмехнулся Сомов, – ибо когда речь к тому же идет о миллиардах рублей, то и нападение и защита должны быть доказательными. Жесткими. Стальными. Такова диалектика, мон шер.

– Вот именно, диалектика. Поэтому я и… – Корнеев споткнулся на секунду, он чуть было не произнес слово «вербую», но вовремя остановился, – собираю единомышленников. Хочу, чтобы у меня сторонники были, не только противники.

– Стратег. Воин. Гатамелатта-кондотьер, – Сомов показал прокуренные зубы. Корнееву почудилось в этом ехидство, что-то унижающее. – Широта взгляда, хватка, умение находить резервы.

– Есть у кого учиться, есть кому подражать.

– Не кидай камни в ближнего, – назидательно произнес Сомов.

– Я не в ближнего, я в свой огород.

– Тогда что-то я в этом супе с клецками, извини за выражение, ничего не могу выловить.

– Просто я ругаю себя за бездарность в общении с людьми, которые могут стать сторонниками и которых мне, увы, не дано сделать сторонниками. Обаяния не хватает. Юмора и умения быть сладким.

В ответ на это Сомов хмыкнул. Но в хмыке его – Корнеев это отчетливо почувствовал – появилось тепло. Налил шампанского себе, налил Сомову, чокнулся, прислушался к звону хрусталя.

– Возможно, моя мысль не нова и не к месту, – заговорил Корнеев, – но единомышленники, хочу заметить, ныне не только в научных верхах нужны – нужны и важны и в низах.

– Естественно. Кадры решают все.

– Что касается кадров, то люди, которые часто меняют место работы, нравятся мне куда больше, чем те, которые годами сиднем сидят в одном и том же учреждении.

– Не говори только завтра об этом при стечении народа. Неправильно истолкуют.

– Ты понимаешь, какой замкнутый круг получается – засидевшиеся люди настолько входят в жизнь учреждения, настолько умудряются изучить окружающих, их характеры, понять, в чем слабы они, а в чем сильны, что потом, решая какой-нибудь вопрос, знают, как это безболезненнее, без особых споров сделать. А раз нет спора, значит, и движения вперед, извини, нет. В споре рождается истина.

– Не совершай открытий века.

– Не буду, – согласно кивнул Корнеев. – А коли нет спора, то налицо застой. При таких отношениях люди либо потухают, в сонь превращаются, либо начинают работать только на себя. Пользы от них никакой.

– Как, собственно, и вреда.

– Как, собственно, и вреда, – подтвердил Корнеев. – Вот такой вопрос: что больше всего ты ценишь в учрежденческих, канцелярских, чиновничьих, так сказать, отношениях?

– Деловитость, хватку.

– Я не о том. Без деловитости и хватки современного чиновника просто-напросто выгоняют с работы, чтоб зря штаны не протирал, – деловитость, хватка, хорошая работа в данной задаче сами собой разумеются. Я имею в виду человеческие качества.

– Ум, пожалуй.

– А я больше всего ценю доброту. Доброта помогает делать человеку