Френк Слотер - Чудо пылающего креста

Весть о видении Константина быстро разлетелась по лагерю — вместе с приказом, чтобы каждый солдат нацарапал на своем щите копию сокровенного узора из букв «Хи» и «Ро». Как заметил Даций, существовало большое сходство между скрещенными полосами наложенных одна на другую греческих букв и сияющей эмблемой Аполлона, поэтому многие приняли новую эмблему за знак бога Солнца. У Константина в войске оказалось и немало христиан, и эти понимали символику знамени. Но важнее всего стало то, что армия, еще вчера унылая и удрученная, теперь воспрянула духом, воины исполнились энтузиазмом: видение Константина и дивное высокое знамя перед ними ощутимо свидетельствовали о том, что им обещана победа.

К середине утра армия Константина увидела приближающегося к ней противника. Враг располагал внушительной силой; в центре стояли преторианские гвардейцы со знаменем Максенция впереди, и это говорило о том, что на этот раз он осмелился-таки выйти сам со своими войсками. По обоим флангам наступала мавританская кавалерия, собранная Максенцием в Африке: рослые, с ястребиными лицами воины на прекрасных конях, их белые плащи вступали в резкий контраст со сверкающими доспехами преторианцев. Ополченцы шли сзади: видимо, Максенций не доверял этим не столь хорошо обученным солдатам.

Когда противник появился в поле зрения Константина и Крока, последний сделал еще одну попытку отговорить молодого командующего от его намерения самому повести в сражение свои войска.

— Эта битва может быть и проиграна, но наше дело все еще может победить, — заметил он. — А если тебя убьют, исчезнет всякая надежда справиться с Максенцием и Максимином Дайей. Они раздавят Лициния, как я бы мог раздавить ногой червяка, а потом и нас.

Константин подался вперед в седле, чтобы в последний раз взглянуть на величественное знамя в руках находящегося сбоку от него всадника. Яркое утреннее солнце исторгало золотое сияние из шара на его верхушке, из позолоченных поперечин, из букв на самом знамени.

— Когда с тобой в сражение идет сам Бог, — Сказал он Кроку, — как можно быть где-то еще, если не впереди? Давай сигнал к атаке, — приказал он горнисту и с любовью крепко хлопнул Крока по плечу, — Береги себя, дружище. Может, эта будет важнейшей из битв, где нам с тобой предстоит еще драться.

Подняв в правой руке копье, Константин поскакал к плотным шеренгам армии Максенция, в то время как звуки труб по всему фронту подтверждали получение приказа к атаке. Рядом с собой он услышал высокий голос Крока, временами заглушаемый пронзительными криками галльских всадников, вступающих в дело. Секундами позже его лошадь ворвалась в ряды преторианцев, и он, нанося удары острым копьем, увидел, как вокруг него завертелась схватка.

Константин надеялся сразиться с Максенцием лицом к лицу, но знамя самозваного императора Италии и Африки оставалось далеко позади, в плотных рядах преторианских гвардейцев. Сами преторианцы сражались храбро, но распутство и пьянство, которым они постоянно предавались в правление Максенция, вскоре стало сказываться на них. Они уже не могли сравниться с закаленными в битвах ветеранами Константина как конными, так и пешими, и эти элитные войска вынуждены были отходить назад. А когда наконец их ряды сломались, передовой отряд конницы Константина смог добраться до рекрутов-резервистов И истребить всех.

На флангах конница мавров действовала не лучше против чрезвычайно подвижной галльской кавалерии, возглавляемой Кроком. Кривые сабли мавров, страшное оружие в ближнем бою, мало выручали их в соперничестве с острыми копьями, способными пронзить сердце мавра задолго до того, как тот мог добраться до своего противника. Да и кони их, хоть и намного красивей, чем жилистые лошади галлов, быстро начинали нервничать и в самый разгар сражения плохо поддавались управлению.

Не прошло и двух часов после того, как Максенций смело выступил из-под надежной защиты римских стен, а его армия уже полностью отступала. Войска Константина, однако, не давали им ни минуты передышки, и равнина Тибра заполнилась пешими и конными, беспорядочно сцепившимися в рукопашной схватке. Сохранившие строй отдельные отряды армии Максенция стремились пробиться к мостам, чтобы по ним уйти под защиту городских стен. Тем временем Крок уже послал свою быструю конницу в обход обоих флангов теперь уже почти разбитых вражеских войск, чтобы она помешала большей их части добраться до мостов, а других сбила бы в плотную массу на узком пространстве, где их успешней могли бы атаковать непрерывно наступающие легионы Константина.

Когда Константин остановил свою лошадь на небольшом пригорке с видом на поле битвы, то увидел, что конники Крока уже перерубили канаты, крепившие один из понтонных мостов к берегу. Те, кто карабкался по мосту, чтобы переправиться на другой берег, оказались сброшенными в воду, когда мост развернуло течением, а поскольку никто на берегу не мог прийти им на помощь, большинство камнем пошло на дно, увлекаемые тяжестью доспехов.

Тех немногих, кому удалось добраться до отмелей на ближайшем к Константину берегу, либо захватили в плен, либо методично забили насмерть его разгоряченные воины. Некоторым удалось удержаться на ногах и достичь противоположного берега, где они цеплялись пальцами за красноватую глинистую землю, пытаясь взобраться по крутым приречным склонам наверх. Но льющаяся с них вода быстро размягчала туф, превращая его в густую пасту, и они скользили и сползали вниз, впрочем не оставляя своих почти безнадежных попыток спастись.

Рядом с Константином появился Крок, его волосы слиплись от крови: под расходящимся краем шлема кожа на голове была рассечена.

— Это великий день в истории Рима! — прокричал он. — Мои уже перебрались по Мильвиевому мосту и захватили для нас одни из ворот.

— Посмотри вон туда! — Константин внезапно привстал на стременах. — На той стороне кто-то карабкается на берег. Похоже, у него золотой доспех.

— Клянусь богами! — воскликнул Крок. — Это же Максенций!

Император Италии и Африки действительно прилагал отчаянные усилия, чтобы вскарабкаться на крутой берег с той стороны Тибра, цепляясь пальцами за скользкую землю с безумством человека, одержимого страхом смерти. Вот его руки, похоже, надежно уцепились за край, но выступ земли, оказавшись слабой опорой для ноги, оторвался, и он всей тяжестью повис на пальцах, отчаянно вцепившись в травянистый край обрыва. Ноги дергались, пытаясь найти нужную точку опоры, но вот земля под его пальцами стала крошиться, хватка Максенция ослабела, и он заскользил по крутому откосу в воду.

Какое-то время Максенций еще сопротивлялся напору течения, но отчаянная попытка спастись, должно быть, истощила большую часть его сил. Ему дважды удавалось встать на ноги, но каждый раз течение опрокидывало его, и в конце концов он исчез под водой, взмутненной борющимися на отмелях врагами и побагровевшей от крови раненых, свалившихся с мостов или подвергшихся избиению при попытке выбраться из реки.

— Ну, этой добыче от нас не уйти. — Крок пришпорил лошадь и спустился по береговому откосу в реку, рассчитывая угол переправы с учетом течения. Константин с беспокойством следил за тем, как поток захлестывает с головой и лошадь, и седока, но вот наконец копыта выносливой галльской лошадки коснулись дна на той стороне реки, и она выбралась на мелководье недалеко от того места, где тело Максенция, прибитое к песчаной косе, перекатывалось под ударами волн.

Не стесняемый тяжелым доспехом, который оказался гибельным для Максенция, Крок соскочил с седла в воду рядом с телом, бегло осмотрел его, затем распрямился и вскинул вверх сцепленные пальцами руки, потрясая ими в знак победы, и по этому жесту Константин понял, что враг его мертв. Разглядев более низкое место на берегу вниз по течению, Крок побрел туда по воде, таща за собой полуплывущее тело и сопровождаемый сзади лошадью.

Битва за Рим окончилась, и сердце империи было в руках Константина — в полной его власти.

Глава 24

1

Фауста уехала в Арелат, в Южную Галлию, едва Константин отправился в Италию. Когда императорский курьер принес ей весть о падении столицы, она тотчас седа на быструю военную галеру и скоро прибыла в Рим.

Константин уже давно перестал пробовать обсуждать с ней проблемы управления, поскольку ее острое желание называться августой не заходило дальше пурпурной мантии, отделяющей ее от других женщин. И теперь, когда она получила этот титул, он был уверен, что у нее не будет никакого желания зарываться глубже в государственные дела — но тут-то как раз он и ошибался.

Константин любезно согласился участвовать в церемониях провозглашения его августом Италии и Африки и присутствовал на устроенных в его честь играх и пирах, — в основном чтобы доставить удовольствие Фаусте. Одновременно он всячески старался возместить ущерб, причиненный Максенцием за его шестилетнее царствование.