Мэри Рено - Последние капли вина

Я послал последний дротик вслед спартанскому кораблю - поступок, продиктованный яростью, столь же бесполезный, как детские слезы, - а потом спрыгнул вниз: надо было попытаться навести какой-то порядок на палубе. Лисий ушел вниз командовать гребцами. Я свистнул воинов и выстроил из них живую цепочку, чтобы вычерпывать воду. У моряков были ведра, а у нас только шлемы. Мы оскальзывались и плескали водой, а моряки тем временем вылавливали из трюма балласт и выбрасывали за борт. Нагрудники мешали нам, растирали кожу - доспехи не приспособлены для работы, - но человек, который сбрасывает броню в битве, выбрасывает с ней и что-то большее, а впоследствии - свое честное имя. Заметив, что кто-то возится с пряжкой, я метнул на него такой взгляд, что он кинулся работать, покраснев от стыда. Ждать недолго, флот вернется нам на помощь, ведь спартанцы бежали по всей линии; и, насколько это от меня зависит, никто потом не сможет сказать, что людей с "Сирены" подобрали в час победы в таком виде, будто это кучка бежавших трусов. Снизу доносился голос Лисия, подбодрявший гребцов. Мне его видно не было (я стоял в люке, передавая шлемы с водой вверх, на палубу), но даже от одного звука этого голоса становилось легче.

Команда не могла больше вытаскивать балласт, и моряки начали выбрасывать припасы, а потом и запасное оснащение. Когда за борт полетели щиты, я отвернулся. На палубу вынесли двух или трех раненых гребцов. Один, которого ударило тараном, явно умирал. Других побило рукоятками весел верхнего ряда (их заливают свинцом, чтобы был противовес, - это ведь самые длинные весла), они, похоже, были сильно оглушены. Я поймал на себе взгляд одного из них - черные глаза с чистым белым ободком; он смотрел так, словно ненавидел меня, но в такие мгновения, в моменты счастья или горя, люди понимают друг друга, и я знал, что точно так же он ненавидит каждого человека с двумя целыми руками, который сможет спастись в море.

Тем временем кормчий и несколько моряков спустили большой парус за борт и попытались закрепить его на пробоине с помощью толстых веревок, пропущенных под килем. Парус перекрыл дыру от тарана, и хоть было ясно, что трирема берет воду через щели по всему корпусу, вычерпывание стало немного помогать. Нас подняло на волне, и я огляделся по сторонам, выискивая помощь, но все корабли вокруг, какие я смог увидеть, сами терпели бедствие. Один затонул прямо у меня на глазах. Он опускался кормой, и его таран торчал кверху, словно бивень единорога; а потом он погрузился, и в воде остались маленькие черные точки - головы. Я заорал на своих людей какие-то глупости, лишь бы отвлечь их от этой картины.

Лисий уже вернулся на палубу и разделил нас на три смены: две работали, третья переводила дух. Люди были довольны; однако он сначала поднялся на крышу надстройки, и я догадался: это значит, что помощи все еще не видно. Рабы работали вместе со свободными гребцами. Их скамьи уже ушли под воду, но никто не погиб: в море Лисий никогда не держал их прикованными. Скоро подошла моя очередь передохнуть, и я поднялся к нему наверх.

– Как там идет, Алексий? - спросил он, потом добавил: - Ты отлично справлялся с гоплитами.

Как бы ни был он занят, но всегда находил время сказать доброе слово.

– Кажется, их триерарх свалился за борт, - сказал я, - хоть поручиться не могу. Ты видел наши корабли?

Сначала он не ответил, потом наконец проговорил:

– Да, видел. Неслись с попутным ветром во всю прыть.

Я уставился на него:

– Но ведь противник уйдет с Лесбоса в тот же миг, как получит весть! Наше дело сделано - почему же они не вернулись за нами?

– Полагаю, хотели отрезать бегущих спартанцев.

Но в голосе его прозвучала нотка, которой я не слышал с того дня в Коринфе, когда он лежал в храме Асклепия.

За его словами чувствовалась горечь; я проворчал:

– Алкивиад бы вернулся.

Лисий кивнул.

Я продолжал:

– Сколько раз было, что мы отправлялись помочь охромевшим уткам, теряя из-за этого добычу!

Тут мы нырнули в волну и зачерпнули достаточно воды, чтобы свести на нет работу целой смены. Он сказал:

– Корабль уже раздет догола; пришло время снять и с людей лишний груз.

Я понял, что он имеет в виду.

Он прошел к гоплитам.

– Что ж, друзья, враг бежал. Ни один спартанец не сможет похвастать, что видел, как мы сбрасываем доспехи. Но то, что мы не отдали людям, можно без позора принести в жертву отцу Посейдону. Разоружитесь, свободные люди.

Я возился с мокрыми ремнями своей брони, стараясь справиться побыстрее. Он сделал меня воином, и я должен был отдать ему часть долга, сбросив доспехи раньше него. Панцирь Архагора, с его золотыми заклепками и головой Горгоны, слетел с меня. Я прошел по мокрой палубе и бросил его в море.

Тут подошел Терас, кормчий, и сказал:

– Ты не слишком торопишься, Лисий.

Я огляделся, оценивая погоду, и понял, что он прав.

– С твоего разрешения, - продолжал он, - я прикажу сломать надстройку.

Не было нужды говорить что-то еще: так делают в самом конце, чтобы тем, кто останется на плаву, было за что держаться.

– Отлично, - отозвался Лисий. - Разбей и лодку тоже.

У нас была на борту небольшая лодка, чтобы подвозить на корабль воду и припасы в тех местах, где нельзя вытащить его на берег.

Терас взглянул на него; Лисий спросил:

– Сколько человек она сможет поднять при такой волне?

– Четверых, - ответил Терас. - Может, пятерых.

– А досок от нее хватит на десяток, а то и дюжину. Разбей ее.

Я вернулся к вычерпыванию и вскоре услышал стук топоров. Но следом донеслись и другие звуки. Я велел людям продолжать без меня, а сам выскочил на палубу. Четверо моряков встали перед лодкой, обратив топоры к своим товарищам. Они хотели уплыть в лодке, и бунт распространялся. Уже столько людей дрались из-за этой лодчонки, что их хватило бы затопить ее сразу, как и предвидел Лисий. И тут я увидел, как он, безоружный, большими шагами приближается к месту потасовки.

Все это заняло какой-то миг. Но, помню, я еще подумал: "Неужели он до сих пор сохранил столько веры в людей?" На палубе, у разбитой надстройки, все еще оставались в стойке несколько дротиков. Я выхватил один. Лисий обратился к людям, и большинство из них опустили топоры с пристыженным видом. Но сзади него человек, глаза которого я успел прочитать еще прежде, занес топор над его незащищенной головой. Я метнул дротик, призвав на помощь Аполлона. Острие вонзилось глубоко, чуть левее позвоночника; тяжесть топора завалила этого человека назад, и он упал на древко. Я думаю, наконечник прошел через сердце. На "Сирене" дротики всегда были хорошо заточены. Это входило в число тех дел, за которыми я следил сам.

Когда они снова взялись за работу, Лисий подошел ко мне.

– Ты сказал однажды, что твоя жизнь принадлежит мне. Теперь ты свой залог выкупил.

Я улыбнулся и ответил:

– Ненадолго.

На нас надвигалась большая волна; когда она ударила, я подумал, что нас сразу затопит, но "Сирена" кое-как выползла. Только тут я ощутил на руке пальцы Лисия - он успел поймать ее, чтобы меня не смыло за борт.

– Хотел бы я знать, о чем сейчас говорит Сократ, - заметил он.

Мы переглянулись. После долгого дела нам не хватало слов, да мы в них и не нуждались. Я думал: "Стало быть, все кончено; что же, пусть бог возьмет свое".

Потом кто-то подбежал к нам с криком:

– Земля!

Мы посмотрели в ту сторону, куда он показывал, - там, за скачущими волнами, неясно проступали серые тени небольших островов. Лисий спросил:

– Где сейчас вода?

Я заглянул в люк.

– Покрыла скамьи второго яруса.

Он кивнул и дал сигнал свистком, собирая всех. Он едва успел сообщить людям, что видна земля, и показать, где она, как нас ударила следующая волна.

"Сирена" пошатнулась, как больная, тяжело и тупо, а потом пошла под воду почти на ровном киле, медленно-медленно. Думаю, если бы Лисий не крикнул мне: "Прыгай!", я бы так и стоял там, лишь бы подольше ощущать палубу под ногами, пока меня не засосало бы в воронку вслед за триремой.

Я не слишком ясно припоминаю то время, что находился в воде. Как будто сначала я цеплялся за доску обшивки, но она была слишком мала, чтобы держать меня на плаву, и все уходила под воду. Я нетерпеливо оттолкнул ее, потом подумал: "Вот это я отшвырнул свою жизнь; что ж, на том и конец". Я не знал, где восток, где запад; волны швыряли меня, я захлебывался, говорил себе, что лучше уйти под воду прямо сейчас и умереть быстро, но жизнь во мне была сильнее рассудка и продолжала бороться. Повсюду вокруг слышались крики и вопли. Кто-то повторял одно и то же:

– Скажи Крату, чтобы не продавал землю! Не продавать землю!

А потом голос оборвался на полуслове - его перекрыл рев воды у меня в ушах; когда я вынырнул, крики еще были слышны, хотя теперь слабее; что-то в голове у меня твердило: "Слушай, слушай!", а я мысленно повторял в ответ: "Не могу… С меня хватит…". Но потом все же прислушался - это кричал Лисий: