Елизавета Дворецкая - Ольга, княгиня зимних волков

Вот только вооружать их чем… Мелькнула мысль о варяжских клинках. Сделал ли Лютояр из них настоящие мечи, как собирался? В последнюю их встречу Равдану было не до того.

Толком заговорили о деле лишь за день до княжьего пира. И теперь, когда гости и хозяева протрезвели, послышались другие речи.

– У него вон какая дружина, да все в бронях, с мечами да с топорами! А мы что? Мужиков соберем, да чем воевать?

– Погубят нас всех, как Лиджичей загубили, да Волотичей, да Горошичей. Нас перебьют, баб и детишек варягам же продадут, и все, сгинет род Озеричей.

– Свирьке-князю только повод дай! Все боится, мы опять свой волок отобьем.

– Может, сходишь, брате, вызнаешь, чего предлагает?

– Может, он с тоски было ума лишился, а теперь очувствовался?

Все понимали: невозможно, имея своего же князя кровным врагом, жить как прежде. Или мир – или война. Но как воевать с князем? Все равно что телу со своей головой, какая бы дурная она ни была. Даже и победа означает крушение нынешнего порядка. Без князя нельзя, а где другого брать?

Порешили все же пойти узнать, чем князь предлагает искупить свою вину. И уже после этого Равдан сказал, что ему нужно поговорить с отцом и его братьями без лишних ушей.

Отступать было некуда. Он не мог отпустить их в Свинческ, так и не открыв им, что они этому самому Сверкеру – сватья. Это меняло дело. Да и как отцы себя поведут, если внезапно столкнутся с пропавшей и возвращенной княжьей дочерью и узнают в ней свою изгнанную невестку-русалку?

От этой новости Краян онемел. Поначалу он сидел, выпучив глаза, и открывал рот – то ли не находя слов, то ли будучи не в силах их выдавить из пересохшего горла. Равдан стоял перед ним бледный, но спокойный. Его уже удалили из рода. Хуже с ним уже ничего не могли сделать – разве что убить сгоряча на месте.

– Все-таки правильно бабы говорили – она во всем виновата! – Немига первым обрел голос и хлопнул себя по колену.

Краян в недоумении повернулся к брату, и тот пояснил:

– Ее искали-то! Княжну искали, потому и полезли к твоей девке, за то и Шумилку… Сидела бы дома – ничего бы не было!

– Ну ты, дядька, придумал! – возмутился Равдан. Ему было не по званию спорить со старшим родичем, но он не мог стерпеть такой напраслины. – Девка-то чем виновата? Испокон веков убегом замуж идут, и если до утра не нашли – у отца уже прав нет.

– Это правда, – согласился Дебрян. – До утра не поймали – девка уже твоя. Я сам старуху мою так брал. А мириться мы поехали к Жирковичам уже с дитем на руках. И деды так делали. Так что здесь ты, Немига, парня не вини. Нельзя винить…

– Так разбирать надо, кого берешь!

– Ха! – Дебрян даже развеселился. – Сразу видать, что ты, брате, давненько молодым не был! Где там разбирать, на Купалиях? Увидишь девку хорошую – бери да волоки за куст, куда там разбирать! Пока разбирать будешь да выспрашивать, кто ей мать-отец, ни с чем останешься! То-то твои лопухи который год все разбирают!

– Меня мать послала за женой и без жены наказала не возвращаться, – добавил осмелевший от поддержки Равдан. – Верно, говорю, отец? Ты ведь сам грозил меня в лес к вилькаям насовсем согнать, если не приведу жену с Купалий? Грозил?

– Грозил, – наконец выдавил из себя Краян. – Ох ты, сыне… ну ты мне и дал леща… Опомниться не могу… Это вот… Эта у нас… за матерью ходила… кисель варила… блины пекла… которой я материну рухлядь отдал… это была княжья дочь?

– Где ж тебя подобрали такого? – продолжал негодовать на братанича Немига. – С самого детства от тебя покою нет! То одно учудишь, то другое! Лучше бы навек в лесу остался! Лучше б ты… и правда русалку мокрохвостую из реки проволок, чем княжну!

– Ты на сына моего сноп не роняй! – возмущенно обернулся к нему Краян. – Своих поди поучи! А он чем виноват, что девка не простая оказалась? Она мне хорошей невесткой была. И матери… как за своей ходила. Мать сама велела ей укладку всю отдать. А мать знала в людях толк!

Убежденность, что Уксиня заступилась бы за сына и невестку, подсказала Краяну, как быть. Он унял Немигу, который в досаде хотел найти виноватого поближе, и велел братьям думать, как же теперь быть.

Ясно было, что это нежданное родство с князем ужасно все запутало! Но и выносить это на общий совет родичей Краян не решался. Поднимется шум до небес. И к чему это приведет сейчас, когда они и так находятся в кровной вражде со Сверкером – своим сватом!

– Ох, мать, мать! – едва не со слезами взывал Краян к ушедшей от него Уксини. – Только у тебя мудрости бы хватило эту опару развести… А тут думай, как знаешь!

– Свой-то ум ты с бабой не похоронил, – ответил угрюмый Немига. – Мой при мне, а ты как знаешь…

Поуспокоившись, братья пораскинули умом. Девушка была уведена с игрищ, пошла за женихом по доброй воле, и родичи не вернули ее не только до наступления следующего утра, но аж до зимы. Над ней был проделан обряд вхождения в род Озеричей. По дедовым обычаям, Ведомила дочь Сверкера теперь принадлежала Озеричам, и даже родной отец более не имел на нее никаких прав. Выходило, что беззаконным похитителем молодухи теперь является как раз Сверкер. К внушительному перечню обид на него добавляется еще одна, не менее других весомая.

Но столь же очевидным было то, что Сверкер, доведись ему обо всем этом узнать, обвинит Озеричей в похищении дочери. Прежняя вражда дополнится новой, и война станет единственным выходом.

– Но он ведь правда украл мою жену, – тихо напомнил Равдан. – Неужели мы так оставим?

– А ты хочешь с ним воевать? – спросил отец с безнадежно огорченным видом. – Коли она княжна… а не русалка… если князь отдал бы ее, мы бы ее приняли в род назад. Живите. А не отдаст – воевать за нее мы не в силах.

Равдан досадливо вздохнул. Поводов для раздора с князем накапливалось слишком уж много, а средства помочь беде никто не видел.

И вот трое старших Озеричей отправились в Свинческ и договорились с князем о вире за убийство Шумила, не упоминая о княжне. И в начале пира, когда княгиня наконец ввела в гридницу обеих своих дочерей, трое братьев не переменились в лице. А затем, вместе с прочими гостями на пиру, поднялись и почтительно поклонились той «русалке», что когда-то подавала им на стол, а сама скромно стояла у печи.

Она лишь с достоинством кивнула сразу всем, и взгляд ее не дрогнул, мимоходом коснувшись братьев Озеричей.

Сверкеру это примирение тоже недешево обошлось. После первой встречи Ведома ожидала, что отец и дальше будет браниться. Но вместо этого ей вскоре принесли два новых платья ромейского шелка.

– Князь дарит, чтобы было в чем на пир пойти, – пояснила Вайша.

Вслед за тем пришел пожилой хирдман Берси. Был он уже немного пьян, несмотря на утреннее время, и поведал, что князь на радостях велел выкатить бочку пива и угощает в гриднице всю дружину.

– А как мы рады! – приговаривал Берси, и в глазах его действительно поблескивали слезы. – Княжна! Ты наша лебедь белая! Улетела от нас… а уж мы горевали… Велел бы князь идти отбивать тебя… я пошел бы хоть к лешему, хоть к Фенриру в пасть… Где же ты была? Какой негодяй тебя увел?

– Он не негодяй, и я ушла с ним по доброй воле. У меня теперь есть муж, понимаешь, Берси? Я вышла за него добровольно и по обряду. И меня никто не имеет права держать в неволе, если я хочу вернуться к мужу.

– Но какой же он тебе муж, если князь не давал согласия? – удивился Берси. – Так не водится.

– Я ушла «уводом», на Купалиях это законно. Раньше отец сам говорил, что признает мой брак, раз уж боги послали мне мужа. И ведь я даже не прошу моего приданого. Но я сама теперь уже не отцовская дочь, а мужняя жена. И пусть люди это знают.

Надо думать, Сверкер вовсе не желал, чтобы люди нечто подобное знали, потому как ни старых преданных хирдманов, ни знакомцев из Свинческа и окрестностей к Ведоме больше не допускали. А ведь желающие повидать княжьих дочерей весь день толпились перед избой, сквозь оконца долетал гул разговоров. «Будто в осаде!» – ворчала Норима. Бедняжка уже не знала, чем развлечь в тесноте избы маленькую княжну, которая много дней считалась «мертвой» и поэтому не могла выйти погулять.

На другой день Норима рассказала, что князь говорил в гриднице с «каким-то мужиком молодым из тех самых Озеричей». У Ведомы упало сердце, она не могла вымолвить ни слова, опасаясь себя выдать. К счастью, сама княгиня задала вопрос, что был за мужик и чего хотел.

– Страшный такой! – ответила Норима. – На глазу вот здесь будто кровь!

Ведома сжала зубы, задержала дыхание, потом закашлялась, чтобы сбросить судорогу в горле. Она сумела сохранить невозмутимость только потому, что не решила, заплакать ей или засмеяться. Равдан, ей казалось, очень хорош собой, и рыжевато-русая бородка, отпущенная летом после женитьбы, очень его красила, оттеняя мужественные черты и сметливый взгляд. Даже родимое пятно на веке ей нравилось, потому что отличало его от прочих людей и делало таким, какой он есть! Любимого человека украшают даже недостатки…