Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

близости, ни духовной, ни телесной – между ними уже никогда не будет.

– Уже лежишь? – хриплым голосом спросил он, сев в кресло возле камина. Длинные тонкие пальцы рук его заметно подрагивали. – Холодно и сыро на дворе. Мой горб ноет. О, Кирие элейсон![157] Грехи тяжкие! Но ничего, скоро настанут тёплые дни, и мы с тобой поедем в Хорватию. Там тепло и прекрасно, особенно на морском берегу. Видела ли ты море, моя любовь?

Предслава отрицательно мотнула головой.

– Увидишь. И клянусь, что ты никогда не забудешь красы моря. Это тебе не жалкое прозябание в Переяславле у твоего дяди в окружении диких куманов[158].

Коломан нарочно с этаким презрением и небрежностью вспомнил о Мономахе, которого русская княжна уважала гораздо сильнее, чем родного отца. Пусть знает Предслава, сколь он силён, сколь превосходит князя Владимира, раз позволяет себе так говорить. В этом насмешливом тоне черпал он для себя уверенность.

– Как ты смеешь столь неучтиво отзываться о таком великом человеке, как мой стрый?! – Княжна в негодовании отвернулась.

Сколь легко Предслава лишила его всякого преимущества перед ней! На мгновение в душе Коломана вновь вспыхнула злость. Но он усилием воли отогнал её и спокойно повинился перед своей невенчанной женой, стараясь придать своим словам шутливый оттенок:

– Ну, не обижайся. Прости, моя королевна. Я знаю, твой дядя могуществен. Не понимаю только, зачем он отдал Чернигов этому Олегу, ничтожному и глупому человеку, который привёл с собой озверелую орду дикарей?[159]

– А сколько бы людей погубили поганые, если б он тогда не уступил?! – Не приняв этого шутливо-развязного тона, Предслава приподнялась и с недоумением воззрилась на короля угров.

Опять она спорит, не соглашается, опять вызывает в нём злость. Впрочем, сейчас она становится проще, ближе. Даже немного смешна в своей заботе о людях.

Коломан пожал плечами и ухмыльнулся, обнажив верхний ряд зубов, жёлтых и больших.

– Людей? Но достойны ли были эти люди жалости? Ведь они предали твоего дядю и откачнули к его врагу!

Предславе вдруг подумалось, что, окажись Коломан на месте Мономаха, он, наверное, ни за что не уступил бы Чернигов Олегу.

Тем временем король вытянул ноги к камину и, чувствуя с облегчением, что страх и смущение перед этой красавицей вроде начинают покидать его, продолжал:

– Чернигов – большой и славный город. Мне случалось в детские годы бывать на Руси, и я подолгу любовался его красотой. Даже Киев и тот не сохранился так хорошо в моей памяти. Помню только, как покойная мать водила меня в латинскую церковь, а великая княгиня Гертруда говорила, что эту церковь строили германские зодчие и что она, хотя долгие годы живёт на Руси, но приемлет латинскую веру. А ты, моя королевна? Перейдёшь ли ты, наконец, в лоно римской церкви?

– Я православная и слышать более об этом не желаю, – поморщившись, отозвалась Предслава. – Вы причащаетесь опресноками, это тяжкий грех.

– Но подумай о Мадьярии, обо мне, о нашей власти! – Принялся с жаром убеждать её Коломан. – О, Кирие элейсон! До чего же ты упряма!

Вот она, русская душа. Давно ли ступила на угорскую землю, а уже выказывает непокорство, волю, гордость свою. И ничего ведь с нею не поделаешь – не заставишь же силою принимать католичество.

– Я русская княжна, король. И навсегда останусь ею. Запомни.

Коломан промолчал, со вздохом нехотя поднялся с кресла, сбросил с плеч кафтан и остался в белом ночном платье.

«Глупая строптивая девчонка! – подумал он. – Ничего, покоришься мне!»

Он вновь почувствовал в себе силу, но всё-таки что-то ещё удерживало, останавливало его у её ложа. Должен он был сейчас показать ей своё превосходство. Но как это сделать, Коломан не ведал и потому, сев на край постели, стал говорить о том, что первое взбрело на ум.

– Я ненавижу римского папу. Его посланники, епископы и аббаты, не святые люди, а жалкие соглядатаи. Его Христово воинство со всеми этими пустоголовыми рыцарями – один сброд. Даже смешно, что моя мать с детства хотела видеть меня епископом. О, Кирие элейсон! Как бы она удивилась теперь, если бы узнала, что я стал королём!

Куда-то понесло его в сторону, говорил он сейчас будто и не с красивой молодой женщиной, а так, неведомо с кем.

– Но твой отец Геза был королём. – В голосе княжны слышалось удивление. Конечно, она не могла понять короля, который разменивает ночь на пустые разговоры. Откуда ей ведать, что творится в Коломановой душе?

– Мой отец? – Коломан горестно вздохнул. – Он совсем не любил меня. А мать – она готова была молиться Богу до исступления, не замечая, что все монахи вокруг неё, продажные и жирные, как боровы, скрежещут зубами при виде золота. И ещё одного подобного ей человека встречал я – того звали Святославом, или Святошей.

– Святоша! – снова удивилась Предслава. – Он мой троюродный брат.

– Да, бывший князь луцкий. Он говорил: «Один день пребывания в монастыре, в доме Богоматери, лучше, чем тысяча лет жизни в миру. Умереть за Христа – приобретение, а на навозной куче сидеть, подобно Иову, – царствование». Ну их к дьяволу, этих монахов! Почти все они лицемеры и ханжи.

Коломан холодно, через силу рассмеялся.

Нужна уверенность, ещё большая уверенность, но он почувствовал, что страх возвращается к нему. Много сказал он лишнего, и близость между ними, уже было появившаяся, стала вдруг исчезать. Он не знал, как теперь быть, и ощущал растерянность и бессилие.

– Как можешь ты говорить так?! – изумилась Предслава. – Да веришь ли ты в Христа?!

«Господи, да не дьявол ли в душе у него?!» – с ужасом подумала она.

Страх был уже не только у него, но и у неё, – король догадался, и это внезапное открытие несказанно обрадовало его, даже, можно сказать, окрылило. Вот именно, казалось ему, так и надо – чтоб страх был у обоих.

– Верую, моя королевна. Я вижу, ты меня боишься, – ответил он, со скрытым удовлетворением пристально рассматривая красивое бледное лицо Предславы. – Не бойся. Я пусть и не православный, но всё же христианин. Только папу не люблю. Он хочет подчинить Мадьярию своей власти и насаждает в Эстергоме и Пеште епископов-немцев. Тот, что венчал меня хорватской короной, Кресценций, тоже из Рима. Очень хотел, чтоб я ушёл в монастырь, а после, когда я занял престол святого Стефана и умерла моя жена, – чтобы оженился на италийке или на немке. Кирие элейсон! Грехи тяжкие!

– Мне трудно говорить с тобой, – хмурясь, молвила Предслава. – Твои слова кажутся мне богохульными. Хотя отец сказал как-то, что у вас совсем иная жизнь, не