Девочка с косичками - Вильма Гелдоф

не понимает, что говорит сейчас, и не помнит, что говорил раньше. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, вся в поту. Если кошмар забылся и только сердце бьется как бешеное, меня охватывает облегчение.

К супругам Элсинга приходят с обыском: в поддельных документах Ханни указан их адрес. Эсдэшники ничего ни находят, и хозяев, слава богу, оставляют в покое. Этот обыск остается единственным. Выходит, Ханни никого не выдала. Или пока не выдала. Надеюсь, это значит, что она… что ее не… что с ней прилично обращаются.

Франс снова подключил Велсенскую группу.

– Некоторых немцев можно подкупить, – говорит он. – Я попросил велсенских ребят подключить к делу их посредника, пусть прощупает почву.

Все впустую. Ханни остается в тюрьме. Но принц Бернард от имени Внутренних войск договорился с оккупантами о том, чтобы теперь, когда война близится к концу, не убивать людей с обеих сторон. Франс тоже придерживается этого уговора.

Ханни непременно останется в живых.

41

Когда война закончится, частенько думала я, расскажу маме обо всем, чем мы с Трюс занимались, сделаю ей такой подарок. И она будет нами гордиться. Я, ее дочь, поступала так, как поступила бы она.

Но все изменилось.

Мы с Петером направляемся в разрушенный дом, где разговаривали в прошлый раз. Это совсем близко – Петер ничем не рискует. В голубом небе кричат чайки. Мы молчим. Надо бы что-нибудь сказать, но я не могу найти слов. Вдали возникают две фигуры – эсдэшники, и в голове мелькает дикая мысль: они идут меня арестовать, Петер меня предал. Но немцы проходят мимо. Иначе и быть не могло.

Петер дергает заднюю дверь, и мы заходим внутрь.

– Петер, мне очень, очень жаль, – шепчу я и сажусь в кресло.

Петер опирается спиной о замызганную стену. И молчит. Так долго, что я уже не уверена, слышал ли он меня.

– Мне очень жаль, – повторяю я. – Прости…

– И как, оно того стоило? – спрашивает Петер.

– Это было необходимо, – отвечаю я, не дыша.

– Он всего лишь вез несколько нелегальных газет! – кричит Петер.

– Газет?

– Да, для Трюс.

– Для Трюс?

– Да, он помогал Трюс.

– И за это его арестовали? Он помогал Трюс?

Почему я об этом не знала?

– Да, говорю же, – отвечает Петер. – Всего-то навсего. И это не осталось без последствий.

– Да… – Я проглатываю комок в горле. – Мне так…

Петер раздраженно машет рукой.

– Я про месть немцев… Она тоже не осталась без последствий. Точнее, не знаю, каких именно последствий, но, возможно… По крайней мере… Я думаю, что они были…

Я кошусь на него.

– Чего ты не знаешь? О чем ты?

Петер молчит. Я встаю и подхожу к окну. По улице идут девочки, девушки моего возраста. Гуляют, рука об руку. Я смотрю на них, как на кадры кинопленки, такими нереальными они мне кажутся. Я поворачиваюсь к ним спиной и лицом к Петеру.

Он смотрит прямо на меня и говорит:

– Мой отец случайно выдал вашу группу.

Он не отводит взгляда. Его глаза блестят. Я холодею и тут же понимаю: это правда. Вижу перед собой его отца. Как он дружелюбно кивает мне. Дает две упаковки «Фруэтты». Мерзкий кособокий крикун! Ах нет… Ему ведь пришлось смотреть, как… я вспоминаю, как видела его в последний раз, как он сразу же указал мне на дверь. Его взгляд, сочащийся ненавистью. Ты жива, а мой старший сын мертв. Так он думал? Я вспоминаю слова Франса. Теперь я знаю, кто нас предал. А предателей мы устраняем.

Я снова падаю в кресло. Абе. Сип. «Случайно»? Что значит «случайно»?

– Но как? – после долгого молчания спрашиваю я.

– В тот день, когда Стейн… я тогда обмолвился, что видел тебя. Накрашенную. Я сразу понял.

– Ты обмолвился, что видел меня, – медленно повторяю я.

Силы внезапно покидают меня. Я смотрю в окно, на дерево, которое снова зеленеет, на новые листья, пробивающиеся из почек. Ах, Абе… думаю я снова. Милый Абе. И Сип… Бедный Сип. Сильный, несокрушимый Сип. По последним известиям, он все еще в лагере Амерсфорта, но наверняка никто не знает.

Петер сползает по стене.

– Конечно, не надо было мне этого говорить.

– То есть твой отец хотел отомстить! – говорю я.

И я понимаю его. Нет, не хочу понимать. А как же Абе? И Сип? Да и мы с Трюс могли поплатиться жизнью. Все мы могли. Я чувствую, как мое лицо искажает злость.

– Ты волен думать обо мне что угодно, но ни я, ни наша группа никогда не действовали из мести.

– Отец не хотел мстить, – говорит Петер. – Он хотел вас остановить.

Я бросаю на него беглый взгляд. Не верю я этому.

Вдруг мне вспоминаются слова бабушки Брахи: «Главное – не руководствоваться местью». Вот что она сказала, и тогда я этого не поняла. Ликвидируешь ли ты предателя из мести или ради чего-то важного – какая разница, результат-то один. Мое сердце пронзает боль. Нет, разница есть. Причина, по которой мы что-то делаем, имеет значение.

– Как твой отец вычислил, где наш штаб? – спрашиваю я хриплым голосом.

Петер поводит плечом, будто ему неприятно об этом говорить.

– Он хотел знать, чем занимаются его возможные будущие невестки, – неохотно отвечает он. – И я однажды проследил за тобой.

Сперва я думаю: невестки? А потом: не может быть! Не может. Петер бы никогда… Ведь он бы не стал?..

– Ты? Ты за мной проследил?

Я пораженно умолкаю. Но ненадолго: слишком много вопросов роится у меня в голове.

– И ты с первого раза нашел наш штаб? Я всегда езжу в объезд, никогда напрямую!

Или однажды я все-таки оплошала? И из-за этой оплошности… До меня только сейчас доходит, что я… я… Неужто нашу явку раскрыли из-за меня?

– Я нашел его со второго раза.

– Так одним разом не обошлось? Выходит, ты спланировал слежку!

– Я о тебе беспокоился, – говорит Петер. – Честно! Потому и проследил за тобой. – Он опять поводит плечом. – Два раза.

– И я должна верить тебе на слово! А если не два, а десять?

Нет, это невозможно. Мы тогда только переехали на Вагенвег.

– Два раза. Я хотел знать, чем ты занимаешься. Хотел тебя защитить.

– Пф-ф, защитить? Меня?! Скорее уж я тебя могу защитить, и получше.

– Ну да, конечно!

У него на лице написано, каким безумием кажутся ему мои слова. Петер поднимается с пола и со вздохом усаживается на подлокотник дивана.

– Я хотел… Но ты ездила только на Вагенвег, а туда приходили разные типы, вот я и понял… – Он разводит руки. И так ясно, что