Том 2. Копья Иерусалима. Реквием по Жилю де Рэ - Жорж Бордонов

Жерар де Ридфор, новый магистр тамплиеров. Из предосторожности ворота города были закрыты. Правда, возникло и непредвиденное затруднение: командор ордена госпитальеров, хранивший ключи от королевской сокровищницы, где находилась, в частности, и Большая корона иерусалимских королей, решительно отказался быть соучастником того, в чем он видел грубое и беззаконное попрание заветов Бодуэна IV. С ним долго велись переговоры; в конце концов госпитальер бросил ключи на пол и заявил, что отказывается участвовать в этой шутовской коронации. Но сторонникам Сибиллы иного и не было нужно. Ираклий мог теперь короновать ее. Затем она вызвала Ги де Лузиньяна и заявила:

— Сеньор, идите и получите эту корону, ибо я не знаю никого более достойного ее.

Красавчик воздал любезностью за любезность и, подобно тому, как изображаются такие сцены на миниатюрах пергаментов, преклонил пред своей Дамой колена и получил из ее белых ручек корону Годфруа Бульонского! В то время как магистр Храма — да простит ему Бог, если это возможно! — изрек:

— Эта корона стоит наследства Бутрона!

И именно на это ссылаются с тех пор судьи, вынося ему приговор перед Историей. Ибо, прибыв в Святую Землю, Жерар де Ридфор стал служить графу Триполитанскому. Тот, без задней мысли, обещал женить его на наследнице сеньора Бутронского, но вдруг предпочел отдать ее в жены некоему пизанцу, сторговавшему невесту за огромную сумму, как толковали некоторые — на вес золота. Уязвленный, заболевший от ярости Жерар стал тамплиером и вскоре за свое рвение был избран Великим Магистром, на место погибшего в сражении Торрожа. В общем, коронацией Ги он отомстил регенту. Вырвавшиеся у него слова свидетельствуют о его участии в заговоре и о том, что удар был подготовлен заранее. А отсюда вытекает, что в смерти Бодуине повинны все они, и прежде всего попечитель его сенешаль.

Когда новость эта распространилась, когда Триполи понял, что Куртенэ надул его, в Наблусе был созван совет. Именно на нем прозвучали слова барона Рамла, столь же отважного, сколь и прозорливого:

— Он не процарствует и года! Королевство погибло!

Триполи хотел избежать междоусобицы. Несмотря на то, что он имел право сам наследовать иерусалимский трон по материнской линии, он предложил избрать королем Онфруа де Торона, мужа Изабеллы и внука прославленного коннетабля! Так была бы соблюдена воля прокаженного — любой ценой отстранить Лузиньяна, в то время как династия продолжилась через мужа Изабеллы. Бароны одобрили это предложение. Но той же ночью, заранее напутанный предстоящим избранием, Торон бежал из Наблуса в Иерусалим. Почесывая за ухом, как провинившийся школьник, он предстал перед новоиспеченной королевой Сибиллой:

— Мадам, я не виноват! Они хотели принудить меня стать королем!

И Сибилла, слишком тонкая штучка, чтобы упустить такую возможность, захмурилась, но великодушно сменила гнев на милость:

— Хорошо, мой прекрасный сеньор Онфруа, на этот раз я вас прощаю. А сейчас представьтесь королю.

Сломленный этим предательством, Триполи удалился в свои владения, оставив все дела и обязанности, и, чтобы обеспечить свое будущее, завел самостоятельные переговоры с Саладином. Так я потерял своего последнего господина, ибо пойти за ним не смог, даже если бы захотел…

Я не имел права поступить так из-за Жанны. Она угасала. С тех пор, как красота ее стала меркнуть, я полюбил ее еще нежнее. Может быть, поэтому я старался не замечать, что жить ей оставалось недолго. На следующий день после коронации Сибиллы и Лузиньяна я нашел ее лежащей на скамейке подобно мертвой. Голос ее стал слабым и хриплым. Я заметил, что и правая ее рука, свесившаяся на песок, скрючилась в паучью лапку, как и левая. Ухо ее кровоточило, на шее и на плечах высыпали прыщи.

— Рено может быть сейчас только в Иерусалиме, — сказала она, — хотя бы потому, что они переманили его на свою сторону. Он не остался бы в Наблусе с проигравшими. Гио, передай ему, что я хочу поговорить с ним и требую, чтобы он пришел сюда, в сад. Уже давно пора! Я должна узнать! Если он будет раздумывать, скажи, что я прошу его в память о нашем общем детстве… Скажи ему…

Рено не поторопился с приходом. Я был вынужден неоднократно напоминать ему о том и почти каждый раз натыкался на грубый отпор. За это время он преуспел. Благорасположение Сибиллы и Лузиньяна к нему росло. Ему было обещано уж не знаю какое большое владение в Галилее. Просьбы прокаженной сестры только омрачали его новое счастье. Однако он уступил моему упорству и едва сдерживаемым упрекам. Он вновь появился в саду, и казалось, что песок и камни обжигают ему ноги. Со страхом и возмущением взглянула на него Жанна своими слезящимися, заплывшими глазами под воспаленными веками.

— Ты носишь знаки Лузиньянов? Ты отказался от нашего фамильного льва?

— Вовсе нет. Но я принадлежу королевскому дому, и этого требует король.

— Ты носишь его ливрею, как лакей?

— Я действую сообразно своей пользе.

— Ах, Рено, счастлив же наш отец Анселен! Он не увидит тебя!

— Но разве я ошибся в выборе?

— Ты даже не понимаешь меня теперь. Мы говорим на разных языках…

— Да как же ты, бедная моя сестрица, проводящая свои дни в этой могиле, среди деревьев, вдали от людей — как можешь ты понимать, как можешь судить о том, что хорошо, а что плохо?

— Я знаю, что думал о Ги прокаженный король, называвший его разорителем королевства. Ты знал это не хуже меня, однако именно этому ничтожеству ты служил и служишь, слепо бредя навстречу собственной гибели, сговариваясь с худшими врагами нашей земли — с королевой Агнессой и ее дочерьми, с Ираклием и Куртенэ, с Шатильоном и тамплиером Ридфором… Ты не отвечаешь мне?

— Болезнь помрачила твой разум, но я не сержусь на тебя, ведь я тебя любил и мучился, глядя на то, как ты губишь свою жизнь и отказываешься от возможности выйти в люди.

— Да, мы больше не понимаем друг друга. Однако, прежде чем уйти, выслушай меня… Когда умер младенец-король, один из рыцарей сенешаля предупредил Сибиллу и Лузиньяна. Это был ты?

— Да, сестра. Пока сенешаль сопровождал маленький гробик, я отправился к Сибилле и Лузиньяну. Я поторопил их в Иерусалим для воссоединения всего нашего лагеря. Принцесса, наша нынешняя королева, в один голос со мной убеждала своего супруга. А он только твердил: «На молоке ожегшись, и на воду будешь дуть». Именно я обещал ему корону от лица своих друзей: патриарха Ираклия, Ридфора-тамплиера и Жослена де Куртенэ, сенешаля. Видя, что он колеблется, я обещал ему вдобавок отставку и удаление его