Распознавания - Уильям Гэддис
— Если современные художники не будут изучать свои материалы, подхватил свою мысль Отто, ковыряя рисунок эму на пачке сигарет, и говорил с утонченными запинками, обозначая параллельный процесс мышления, достойный переложения в слова, — если они не могут потратить время, скульптор, разумеется, обязан исследовать все свойства своего медиума, прежде чем…
— Ты его знаешь? спросила Анна.
— приступит к своему, что? Кого?
— Стэнли.
— Нет, а он скульпт…
— Стэнли? С чего ему быть скульптором?
— Нет, но эм-м… и как Пракситель…
— Что?
— Я хотел сказать, как Цицерон говорит о Пракс…
— Музыка, он пишет музыку, музыку для органов.
— Кто?
— Стэнли. Он. Она показала. — Уже давно работает над одной вещью, мессой, хочет успеть вовремя, чтобы посвятить матери. У нее диабет, в больнице Непорочного чего-то там, тут рядом, ей только что отняли ногу, гангрена. Она там просто лежит в окружении сувениров в колбах, аппендикс, связки и что-то из ее носа, и хочет забрать их с собой, просто лежит, пялясь на свои вставные зубы в пустом стакане, лепечет воспоминания.
Отто предложил сигарету. Анна не курила; а значит, впечатлить ее можно было, только пустив на нее дым. Она закашлялась и замолчала.
Похоронный венок на полке зачах, проступил его каркас из проволоки. Он не был дорогим. Перед ним туда-сюда смутно перемещались группки гостей, будто вялые цветы, умирающие в почве, где выросли, перекатываясь в пыли. Отто искал в комнате кого-нибудь знакомого, чтобы поговорить с ним, или кого-нибудь незнакомого, чтобы говорить ему. Только на этот миг он увидел лицо девушки, сидящей в одиночестве на диване, оглядывающей этот отживший сад с улыбкой новизны, позволяя саду прятать себя. Потом она пропала — с безмолвным сознанием картины, заслоненной кружком неугомонных человеческих существ.
В этот миг разоблачения он уставился на нее: ее глаза смотрели на него; а потом — нет: и ее улыбка прошла мимо него, на лице таком знакомом, что он никак не мог его вспомнить.
— Ей надоело, что он пережаривает воскресное жаркое, вот она и застрелилась, как ее не понять? внезапно сказал стоящий у его локтя Ансельм Анне о сутулом мужчине в зеленой шерстяной рубашке, от которого только что отошел. — Вот от чего у меня сердце кровью обливается, добавил он, и потер подбородок.
— Кто это? спросил Отто, повернувшись.
— Один жопорукий критик, сказала Анна, — он думает, что обязан вогнать тебя в уныние, чтобы ты принимал его всерьез.
— Трижды психоаналузер, добавил Ансельм, — Господи. Только что мне сказал, что Билдоу хочет продать «Журнал». Трагедия. Анна потянулась к желтой книге у него в руках. — Ты читала «Жюстину»? спросил он, отводя книгу от нее. — Я принес показать Стэнли.
— Оставь его сегодня в покое, сказала Анна.
— Там есть хороший момент, в бенедиктинском монастыре, где аббат засовывает в нее облатку и оскверняет…
— Слушай, Ансельм…
— Эй Стэнли, поди-ка, хочу тут кое-что тебе показать, окликнул Ансельм, и Анна повторила: — Оставь его в покое, а Стэнли проволновался к ним. Отто разгладил усы кончиком пальца.
— Что читаешь? Ансельм забрал книгу из-под мышки Стэнли. — Мальтус, Господи. Хочешь, чтобы тебя отлучили, таскаешь его на людях? Дальше пойдешь торговать презиками на улице.
— Мальтус не рекомендует… их, когда говорит о нравственном само-воздержании…
— Нравственное самовоздержание! рассмеялся Ансельм, размахивая своей желтой книгой. — Если ты думаешь, что Церковь не передумала бы насчет контрацептивов, владей она акциями акронской резины!.. А сколько, по-твоему, у них недвижимости в нашем борделе мира? Вот, лучше почитай вот это, продолжил он, открывая «Жюстину», — тут есть один тип, тебе понравится, звать Роланд, у него есть распятье с девушкой лицом к…
— Слушай, Ансельм, начала Анна.
— можно «прятать колбасу»…
— Я слышал, ты продал очередное название книги, перебил его Стэнли.
— «Кроме измены», пятьдесят баксов. От Матфея девятнадцать, девять, «Кроме ее измены…»
— У меня трудности, с названием, соврал Отто.
— Роман?
— Нет, как раз дописал пьесу. Я назвал ее «Тщета времени».
— Безвкусица, прокомментировала Анна. — Какая паршивая вечеринка.
— Но это из проповеди…
— Арахисовое масло, Господи. В Нью-Йорке каждый день съедают пятьдесят миллионов фунтов еды, а мне что достается? Арахисовое масло.
— Нравится картина? спросил ее Стэнли.
— Композиция хорошая. Максу дастся композиция, дается успешно, но он все равно работает так, будто у картины оргазм, ему пора бы запомнить, что важно не только пережить опыт, но и знать, как с этим опытом обращаться… какого черта ты там куришь? закашлялась она, глядя на сигарету в коричневой руке Отто.
Стэнли повернулся и робко спросил: — И, Ансельм? чем ты сейчас занимаешься?
— Прибиваю ручки к туалетным сидушкам для жопоруких критиков, сказал Ансельм, не оборачиваясь к нему, не сводя глаз с высокой фигуры, сутулящейся в зеленой шерстяной рубашке.
Отто откашлялся. — А та эм-м девушка на диване, она… вы ее знаете? Ансельм впервые посмотрел на него, и он добавил — В смысле, и откашлялся.
— Это Фрина. Ансельм заметил отсутствие реакции на лице Отто. — Фрина. Боже, не знаешь Фрину? Ты же вроде только что говорил о Праксителе.
— Ну, да но, в смысле, когда Цицерон говорит, что Пракситель, что Праксителю нужно только убрать избыток мрамора, чтобы достичь истинной формы, всегда существовавшей под ним, в смысле внутри…
— И достиг он Фрины. Никогда ее не видел?
— Видел что.
— Праксителевскую статую Фрины. Какого черта, по-твоему, пряталось в том куске мрамора, как не первоклассная блядь. Стоит теперь в Ватикане со всеми остальными первоклассными блядями. Я просто хотела быть Евой перед грехопадением, изобразил со всхлипом Ансельм, — Боже.
Стэнли не сводил глаз с пола.
Ансельм утер губы. — Вы посмотрите на Агнес, сказал он, — с ее увивающейся стайкой педиков. Господи. Он неопределенно глянул в ту сторону, потом повернулся к Стэнли. — Когда собираешься в Италию? резко спросил он и так же быстро развернулся к Отто, вскинувшему сигарету, как дымящееся оружие для самозащиты, но Ансельм всего лишь сказал: — Там одна полуразвалившаяся старая церковь, где он хочет сыграть на органе, хочет сыграть на их органе что-то свое. «Однажды за органом», эй Стэнли? Как там дальше, «усталая и неспокойная»{127}? И пальцы рассеянно бегут по… эй! Он ушел, за кем-то с бутылкой. — Напей-ка мне пива.
Где-то серьезный голос произнес: — Пожалуй, меня можно назвать позитивным негативистом. Где-то еще: — Конечно, он никогда не напишет новую книгу, его шкафы забиты под завязку книгами в разных обложках, и во всех обложках до
