Божьим промыслом. Пожары и виселицы - Борис Вячеславович Конофальский

за ним бежать не нужно. Тем не менее он уточнил:

— А не своруют ли то серебро?

И тут пленный едва не рассмеялся:

— Да кто же осмелится в ущелье Тельвис у господ воровать? Нет, — он покачал головой. — Они за одну уворованную свечку со служанки кожу сняли, причём она была жива до самого конца, пока её шкуру от ног не соскоблили. Палачи у господ лучшие. Так что всё то серебро горцев дождётся.

— Горцев? — удивился Брюнхвальд. Он поглядел на генерала.

— Да, колдуны позвали горцев в помощь против нас, — сообщил ему генерал. — Но сколько их будет, мне неизвестно. И думаю, что пара дней, пока они подойдут, у нас ещё есть, — он взглянул на пленного. — Есть у нас пара дней до прихода горцев, что скажешь?

— Не знаю я, господин, кто знает, как они соберутся, но идти им сюда пешком два дня точно.

— Ну, собираются они неспешно, — прикинул Брюнхвальд, — пока эти дикари оповестят друг друга, пока со своих гор слезут, пока собьются в кучу, мы уже давно внизу, в Цильской долине будем. Тем более что дорога всё вниз пойдёт, и с пушками у нас хлопот не будет.

«Да, дорога вниз… До Циля быстро дойдём».

С этим Волков был согласен, вот только… Он встаёт, подходит к пленному, пристально смотрит на него и спрашивает:

— А ты, ублюдок, наверное, пожить ещё желаешь?

— Так это… — отвечает тот не очень-то весело, — … оно пожил бы ещё малость какую.

— Ну так поживёшь, я тебя отпущу, — вдруг говорит генерал.

Избитый поднимает на барона глаза. И сразу интересуется:

— Если что?

— Если поможешь мне, — отвечает ему генерал.

— А что надо-то? — в пленном постепенно оживает надежда. — Вы уж скажите, господин.

Но Волков не спешит, он какое-то время смотрит на пленного, причём ни один из присутствующих офицеров также не издаёт ни звука, и лишь барон продолжает:

— Ты сказал, что дорога в Мемминг всего одна.

— Большая одна, а сколько там троп в горы ведёт, так я того не ведаю, я же не местный.

— А дозор перед деревней выставлен?

— Выставлен. Как зашли мы в деревню, так Новотны распорядился секрет на пригорке, на въезде перед деревней поставить, — вспоминал пленный. — С того пригорка всю дорогу видно.

— А скрытно к тому секрету подойти можно? — интересуется генерал.

— Не знаю, господин, я тот секрет только издали видал, знаю, где он, и всё, а как к нему подойти… — пленный качает головой.

— Сколько людей в секрете?

— Двое.

— На ночь четверо будет, — предположил Дорфус.

И Волков, согласившись с ним кивком головы, продолжил:

— Лошадь при секрете есть?

— Есть, была, — отвечал пленный.

— А дом старосты где, каков он?

— Первый дом в деревне, в самом низу. Самый большой и с забором. На въезде стоит, — рассказывал солдат колдунов. — Увидите его — так не пропустите.

— А как тебя зовут солдат? — вдруг интересуется барон.

— Гифлеор, господин, Франц Гифлеор, — отвечает солдат.

И тут генерал и говорит ему так вкрадчиво:

— Вот что я тебе скажу, Франц Гифлеор: поможешь мне господское серебро забрать, так отпущу тебя живым и невредимым.

— Ох, господин, — выдохнул солдат.

— Чего? — Волков заинтересовался этим его ответом, так из сказанного ничего не было ясно.

— То ли не знаете, с кем вы дело имеете, то ли человек вы храбрости необыкновенной, — отвечает ему пленный.

— Дурак, — говорит ему генерал и ухмыляется, — на кой чёрт нужна солдату какая-то храбрость, когда речь идёт о десяти пудах серебра, тут истинному солдату и одной жадности довольно будет. А ну, говори, сколько солдат в древне. Много?

— Да откуда там многим быть? — стал говорит пленный. — Новотны да человек шесть ещё. И те перепуганы вами. А сержант Хабэк, что приехал с западной заставы с семью людьми, так он с господами в охране поехал в город.

— А мужики? — продолжал Волков. — Тут горы, людишки свирепые, как в кантонах? Мужики не встанут за господское добро?

— Уж не думаю, здешний мужик зажиревший, а в кантонах мужик беден, там земли на всех не хватает, оттого зол и любит драться, — рассуждал Франц Гифлеор. — Уж не думаю, что они возьмутся за вилы, как вас увидят.

Может, так и было, а может, ублюдок и врал. Поэтому генерал спрашивал дальше:

— Сколько дворов в той деревне? Многодетны ли семьи? Много ли лошадей? Есть ли оружие в домах?

— Ну… — пленный сразу не ответил, стал вспоминать. — Ну, дворов в той деревне… ну… дюжин пять, может, и шесть. Мужик зажиревший, многие из Мемминга при замке служат или служили, скота там всякого в избытке, лошади хорошие в каждом доме, и не одна. А оружие… — он покачал головой. — В тех домах, что я был… Нет, не видел.

— Там десять пудов серебра? — на всякий случай уточнил Брюнхвальд.

— Сундук восемь человек едва несли, — вспомнил Волков. — И вообще эти колдуны были весьма зажиточные, — и он кивает на раскрытый сундук, что до сих пор валяется тут же возле конюшен. И снова смотрит на пленного. — Ну так что, ты будешь мне помогать?

— Ну, а куда же мне деться, — тот опять вздыхает.

Волков ни объяснять пленному что-то, ни запугивать больше не собирается, тот и так понимает, что с ним будет, если он вздумает чудить или врать.

Генерал делает знак увести побитого, а сам садится на своё место. Ну вот, опять он чувствует то возбуждение, которое бывает у него перед хорошим делом. Одна за другой в его голове родятся мысли, простые и последовательные. Перво-наперво обозы и пушки. Он смотрит на своего товарища.

— Карл, где вы оставили пушки?

— Час пешего хода отсюда вниз. Там хороший склон нашёлся: и стоять удобно, и подобраться к орудиям сложно, и коней есть где выпасти. Как раз на полдороге снизу к замку. Хаазе за старшего, с ним я оставил двадцать солдат и шесть мушкетёров с хорошими сержантами. Приказал, если надобно будет сделать нам знак, чтобы палил из пушек. Здесь слышно должно быть.

— Хорошо, нужно