Андре Кастело - Жозефина. Книга первая. Виконтесса, гражданка, генеральша

— Поднимите подножку, и вперед!»

Бедная Жозефина так бледна, что Лора, не сдержавшись, говорит Наполеону:

— Генерал, вы кажетесь очень злым, а ведь на деле вы не такой. Госпожа Бонапарт нездорова, у нее мигрень. Умоляю вас, позвольте ей вылезти.

На этот раз он злится:

— Госпожа Жюно, я даже ребенком не любил, когда мне выговаривают. Спросите у синьоры Летиции, а заодно и у госпожи Пермон. Или вы думаете, что я с тех пор стал покладистей?

Затем, видя, что рыдающая Жозефина просит кучера «помедлить еще минутку», Бонапарт вытягивает того хлыстом по спине и кричит:

— Собираешься ты исполнять мои приказы, негодяй?

Коляска одолевает препятствие. Толчок так силен, что экипаж совершенно выходит из строя.

Рыдания г-жи Бонапарт не смолкают до самого Бютара. «И когда, вылезая, Жозефина предстала мужу с заплаканным лицом, он не просто выказал неудовольствие, а пришел в настоящий гнев. Он довольно грубо вытащил ее из экипажа, отвел неподалеку в лес, и мы услышали, как он бранится так же отчаянно, как утром хотел совершить веселую прогулку. Заставляя жену перебираться через ручей, он был неправ, но в остальном правота была на его стороне. Жозефина, видимо, упрекнула его еще в чем-то, кроме переправы через ручей, потому что я слышала, как Наполеон ей ответил:

— Ты дура, и если будешь повторять такие слова, я сочту, что ты злая дура: ты же ведь не думаешь того, что говоришь. И потом ты знаешь: я до смерти ненавижу твою бессмысленную ревность, Ты кончишь тем, что мне всерьез захочется тебе изменить. Перестань, поцелуй меня и замолчи: я уже говорил: слезы безобразят тебя».

Как видно, она хваталась за любой предлог, чтобы сетовать на «измены» мужа.

Однако Жозефина была бы права, позавидовав чувствам, которые Бонапарт, возможно бессознательно, питал к маленькой Лоре. Жозефина находилась на водах в Пломбьере, когда однажды в Мальмезоне будущую герцогиню д'Абрантес сорвал с постели громкий стук в двери. Но опять предоставим слово ей самой:

«В то же мгновение я вижу у своей постели первого консула. Я решила, что еще сплю, и протерла глаза. Он расхохотался.

— Это я, я, — сказал он. — Почему такой удивленный вид?

Хватило минуты, чтобы я окончательно проснулась. Вместо ответа я с улыбкой протянула руку к окну, которое была вынуждена оставить открытым из-за сильной жары. Небо, как всегда сразу после восхода, оставалось еще ярко-голубым. По темной зелени деревьев было видно, что солнце только-только встало. Я взяла часы — не было еще пяти утра.

— В самом деле, неужели так рано? — удивился Бонапарт, когда я показала ему, который час. — Тем лучше, поболтаем.

Взяв стул, он придвинул его к изножью моей кровати, сел, скрестил ноги, словом, устроился так же, как пятью годами раньше в глубоком кресле моей матери, в особняке Транкилите».

После получаса болтовни Бонапарт через одеяло ущипнул Лору за ногу и ушел, совершенно довольный и «что-то фальшиво напевая».

Однако на другой день, когда Бонапарт опять пришел будить ту, кто, без сомнения, его взволновала, он обнаружил, что дверь заперта на ключ. Более того: возобновив свою попытку на третий день, он нашел в постели Лоры Жюно ее мужа.

Больше Лора никогда не согласится провести ночь в Мальмезоне, даже если Жозефина находится в замке. Как-то вечером, — это было год спустя, — г-жу Жюно пригласили к обеду. «Когда пришла пора уезжать, — рассказывает она, — разразилась такая гроза, что деревья в парке ломались под напором ветра. Г-жа Бонапарт сказала, что не хочет меня отпускать в такую непогоду и что мне приготовят мою комнату. Я поблагодарила и ответила, что меня ждут дома и безотлагательно.

— Я не отпущу вас в такую бурю, госпожа Жюно, — сказала мне г-жа Бонапарт, направляясь к двери, чтобы распорядиться.

Я задержала ее, сославшись на то, что у меня с собой ни белья, ни горничной.

— Вам дадут мой ночной чепец, мою сорочку, у вас будет все необходимое. Полно, оставайтесь. Решено, не так ли? Да и как вы поедете по лесу одна в такой час? Вы рискуете. Известно ли вам, что в лесах Буживаля неспокойно?

— Я ничего не боюсь, сударыня, со мной четверо мужчин, а потом, уверяю вас, в лесах Селли и Буживаля не водится диких зверей. Итак, позвольте мне ехать и проститься с вами.

Первый консул сидел у камина, переворачивая щипцами какую-то злополучную головню и не вмешиваясь в разговор. Тем не менее я со своего места хорошо видела, как он улыбается, хотя и совершенно беззлобно. Мне стало ясно, что мои слова пробудили в нем новое воспоминание. Наконец, когда г-жа Бонапарт принялась еще пуще настаивать, чтобы я не уезжала, он, не выпуская из рук щипцов и по-прежнему уставившись в камин, бросил ей со своего места:

— Не докучай ей больше, Жозефина, я ее знаю: она не останется».

Первый консул, безусловно, питал слабость к Лоре, но на этот раз Жозефина ничего не заметила.

В июне 1801, желая продемонстрировать парижанам, что король «невелика птица», Бонапарт пригласил в столицу инфанта Людовика Пармского и его жену Марию Луизу, равно принадлежавших к дому Бурбонов, потомков Людовика XIV. Люневильский мирный договор посадил их на трон Тосканы, милостью первого консула превращенной в королевство Этрурию.

Ошеломленные парижане стали очевидцами въезда короля, королевы и их сына, трех марионеток, спесиво развалившихся в карете времен Филиппа V[255], влекомой мулами с бубенчиками на сбруе. Король, шумный, гротескный, жестикулирующий, выглядел редкостным идиотом, да к тому же выставлял свою глупость напоказ. Королева была отталкивающе, чудовищно, нечеловечески уродлива. Что до их пятилетнего сынка, il Contino[256], то он, повествует Лора, «протягивал вам руку для поцелуя, даже если вы его о том не просили, после чего весьма непристойно показывал то, что принято прятать, — у него, видите ли, „были колики в животе“, как выражался его родитель».

Успех спектакля превзошел надежды Бонапарта. Слышали даже, как он растерянно пробормотал:

— Знай я, что так получится, он бы с места у меня не тронулся.

А ведь это было еще не все! В этом пришлось убедиться на обеде, устроенном Жозефиной в Мальмезоне в честь пармской четы. «Когда король вылезал из кареты, ему стало нехорошо, причем весьма странным образом, — рассказывает нам г-жа Жюно. — Проходя через вестибюль с колоннами, я угодила в сумятицу, поднявшуюся в связи с этим событием. Королева выглядела страшно смущенной и старалась заслонить собой мужа, но ведь невозможно скрыть от стольких внимательных глаз лицо, пусть даже самое неприметное, когда с человеком случается эпилептический припадок, а злополучный монарх страдал, видимо, этим ужасным недугом. Когда я в тот день его увидела, он был бледен, как смерть, а черты его совершенно искажены. Должна сказать, что этот припадок, каковы бы ни были его причины, продлился меньше, чем обычно в таких случаях, но зато был ужасен. Когда он вошел в гостиную, г-жа Бонапарт поинтересовалась, что с ним было.

— О, ничего, ничего… Правда, Луиза? Так, пустяки, спазм в желудке… Мне хочется есть, я с удовольствием пообедаю… Мне хочется есть… Я уже говорил об этом Пепите… Правда, Пепита?

В этом смехе на еще бескровных и сжатых губах было нечто устрашающее».

В Опере, куда удивительную чету повезли Бонапарт с Жозефиной, гостям показали вольтерова «Эдипа». Когда прозвучал стих:

Я создавал царей, сам стать царем не мысля,

весь зал повернулся к консульской ложе и зааплодировал. Король залился дурашливым смехом и запрыгал в кресле.

— Поколение, которое сейчас подрастает, не знало, как выглядит король, — заметил Бонапарт, посмотрев на жалкую марионетку. — Вот мы ему и показали образчик.

Единственное утешение: Жозефина отлично чувствовала себя в своей роли и приняла гостей так, словно сама родилась на ступенях трона.

7 июля 1801 «гражданка супруга первого консула», не оставлявшая надежду родить ребенка, выехала из Мальмезона на лечение в Пломбьер, сопровождаемая г-жой Летицией, Гортензией, г-жой Лавалет и Раппом.

«Отбывая из Мальмезона, — непринужденно пишет Гортензия, — все общество плакало, отчего у дам так разболелась голова, что день для этих приятных особ выдался трудный. Г-жа Бонапарт-мать перенесла испытание с величайшим мужеством, чего нельзя сказать о г-же Бонапарт-консульше; обе юные дамы в дормезе, м-ль Гортензия и г-жа Лавалет, вырывали друг у друга флакон с одеколоном, и любезный г-н Рапп на каждом шагу останавливал лошадей, чтобы дать отдых своему заряженному желчью сердечку».

Ехать трудно. Еда плохая: «шпинат, заправленный лампадным маслом», или «красная спаржа на кислом молоке» — так, по крайней мере, утверждает Гортензия, добавляя: «Мы худели прямо на глазах». Свекровь по-прежнему смотрит на невестку с явным презрением, тем более что местные власти устремляются навстречу приезжим дамам, а в Пломбьере и Люкзейле дают балы и празднества не ради нее, la madre, а ради Жозефины. Экс-вдова Богарне встречает между двумя купаниями Астольфа де Кюстина и его мать Дельфину, возлюбленную Александра, — воспоминания о монастыре кармелитов, ожившее для «Розы» через семь лет, насыщенных таким множеством событий.