Патрик О'Брайан - Капитан первого ранга

Это была правда. По своим следам Стивен вернулся к торчавшему из песка обломку мачты, где оставил башмаки и чулки, и, к своей досаде, обнаружил, что следы эти теряются в море. Башмаков нет и в помине: кругом вода, лишь один носок плавает в пятне пены ярдах в ста в стороне. Некоторое время он размышлял о природе такого явления, как приливы и отливы, и понял, что произошло. Он принялся аккуратно снимать парик, сюртук, шейный платок и жилет.

— Господи помилуй! — вскричал Плейс. — Да он одежду с себя снимает. Не надо было оставлять его одного на этих гребучих песках. Мистер Бабингтон сказал: «Не давайте ему бродить одному по этим пескам, Плейс, не то я шкуру с тебя спущу». Эгей! Эй, доктор, сэр! Давайте, ребята, навалимся. Эгей, там!

Стивен стащил сорочку, исподнее, шерстяной шарф и шагнул в море, стиснув зубы и уставившись туда, где под прозрачной поверхностью моря находился обломок мачты. Башмаки были крепкие, со свинцовыми подошвами, и он ими дорожил. До его сознания доходили громкие отчаянные крики, но он не обращал на них внимания. Дойдя до нужной глубины, одной рукой он зажал нос и нырнул…

Отпорным крюком зацепились за лодыжку доктора, весло стукнуло его по шее, частично оглушив, из-за чего он уткнулся носом в песок. Как только нога его показалась на поверхности, Стивена схватили и втащили в гичку. Он цепко держал в руках свои башмаки. Матросы разозлились. Разве он не знает, что может простудиться? Почему он не отвечал на их зов? Это не оправдание, будто он их не слышал. Что, у него уши ватой заткнуты? Почему он их не подождал? А для чего же тогда шлюпка? Разве нынче время купаться? Уж не думает ли он, что сейчас разгар лета? Или праздник урожая? Посмотрел бы он на себя, какой он холодный и синий, дрожит, как гребаный студень. Неужели новичок-юнга сотворил бы такую глупость? Нет, сэр, не сотворил бы. А что скажет штурман, что скажут мистер Пуллингс и мистер Бабингтон, когда узнают про его проделки? Ей-богу, они никогда еще не видели таких глупых поступков. Да и не доведи Господь увидеть. Где он ум-то свой растерял? На шлюпе, что ли?

Моряки обтерли Стивена платками, насильно одели его и спешно повезли на «Поликрест». Его сразу же отнесут в каюту, завернут в одеяла без простыней, дадут пинту грога и заставят как следует пропотеть. Теперь он может появиться на палубе, как добрый христианин, и никто ничего не заметит. Плейс и Лейки были, пожалуй, самыми сильными матросами на корабле, руки у них были как у горилл. Они втащили доктора на судно, без всяких церемоний понесли в каюту и оставили на попечение слуги, дав тому наставления, как о нем заботиться.

— Все в порядке, доктор? — спросил Пуллингс, озабоченно глядя на него.

— Конечно, благодарю вас, мистер Пуллингс. А почему вы спрашиваете?

— Видите ли, сэр, я заметил, что парик у вас набекрень, а шарф перекручен. Вот я и решил, что с вами произошли какие-то неприятности.

— Ну что вы, ничего подобного. Я вам так обязан. Ведь удалось спасти мои башмаки, они ничуть не пострадали. Таких во всем королевстве не сыщешь. Их скроили из лучшей кордовской ослиной кожи. Если даже они помокнут с час в воде, с ними ничего не сделается. Скажите на милость, а что это была за церемония, когда я вернулся на судно?

— В честь капитана. Он прибыл почти сразу за вами, не прошло и пяти минут.

— Вот как! А я и не знал, что его не было на корабле.

Джек Обри явно находился в хорошем настроении.

— Надеюсь, я не потревожил вас, — произнес он, обращаясь к доктору. — Я сказал Киллику: «Ни в коем случае не беспокой его, если он занят». А сам подумал, что в такое ненастье, да с жарко топящимся камельком, мы могли бы немного помузицировать. Но сначала глотните вот этой мадеры и скажите, что вы о ней думаете. Каннинг — добрейшая душа — прислал мне целый бочонок. Я нахожу ее просто отменной. Ну как?

Когда капитан протягивал ему вино, Стивен почувствовал запах, исходивший от Джека. Это был запах французских духов, которые он купил в Диле. Неторопливо поставив стакан, Мэтьюрин сказал:

— Вы должны извинить меня нынче вечером. Я не вполне здоров и, пожалуй, лягу спать.

— Дружище, мне так вас жаль, — воскликнул Джек Обри, с сочувствием посмотрев на Стивена. — Надеюсь, вы не простудились. Есть ли доля правды в той байке, которую мне рассказали, будто бы вы купались на отмели? Конечно, вы должны сейчас же лечь в постель. Может, лекарство примете? Позвольте мне сделать вам крепкий…

Запершись у себя в каюте, Стивен писал:

«Это совершенно по-детски — расстраиваться из-за легкого аромата духов. Тем не менее я расстроен и наверняка превышу свою норму до пятисот капель».

Он отмерил себе порцию опиевой настойки и, зажмурив один глаз, выпил ее.

«Запах — это ощущение, которое более других способно вызывать воспоминания: возможно, потому, что нам недостает слов, помимо жалких сравнений, чтобы описать обширнейшую гамму чувств, вызываемых запахом. Вот почему запах, не имеющий имени и неназванный, остается лишенным ассоциаций, его невозможно вызывать в памяти вновь и вновь, и само слово притупляется от частого употребления. Но запах, с которым связаны глубокие переживания, поражает нас всякий раз заново, воссоздавая обстоятельства первого его восприятия. Это особенно справедливо, когда прошел значительный период времени. Это дуновение, этот запах, о котором я говорю, напоминает мне Диану на бале, совершенно естественную, какой я знал ее тогда, без всякой вульгарности и утраты привлекательности, какую я наблюдал недавно. Что касается этой утраты, совсем пустяковой утраты, то я приветствую ее и желаю, чтобы она усугублялась. Диана всегда будет обладать этим невероятным жизнелюбием, этой стойкостью, дерзостью и храбростью, этой почти смешной, бесконечно трогательной непроизвольной привлекательностью. Но если, по ее словам, ее лицо — это ее богатство, то она больше не Крез: богатство уменьшается, по ее представлениям оно будет уменьшаться все стремительнее, и даже раньше рокового тридцатилетия оно может упасть до уровня, при котором я перестану быть объектом презрения. Это моя единственная надежда, а надеяться я должен. Вульгарность — это новая в ней черта, и мне не хватает слов, чтобы выразить ее; ее признаки были в ней и прежде, даже во время того самого бала. Но тогда она была или способом выделиться, или же результатом воздействия похожих на нее людей, как бы отражением чужой вульгарности; теперь обстоит иначе. Может быть, это результат ее ненависти к Софи? Или же подобное объяснение слишком просто? Если это свойство усугубится, то не разрушит ли оно ее привлекательности? Неужели однажды я увижу, как она принимает дешевые позы и с искусной небрежностью несет чепуху? Это меня убьет. Вульгарность — в какой мере я ответствен за нее? При такого рода отношениях все влияния в известной степени обоюдны. Никто не может дать ей больше возможностей развивать свои худшие черты, чем я. Но последствия такого взаимного разрушения гораздо значительнее. Мне приходит в голову казначей, хотя связь между этими фактами весьма отдаленная. До того как мы добрались до Дюн, он подошел ко мне и с невероятным смущением попросил у меня средство, подавляющее половое чувство.

Казначей Джонс: Я, доктор, человек женатый, но темпераментный.

С. М:. Да.

Джонс: Но миссис Дж. очень религиозная женщина, очень добродетельная женщина, и ей это не нравится.

С. М.: Внимательно слушаю вас.

Джонс: Мысли ее направлены совсем в другую сторону. Это не значит, что она меня не любит, не исполняет свои обязанности или некрасива. В ней есть все, чего может пожелать мужчина. Но вот в чем дело: человек я очень полнокровный, доктор. Мне всего тридцать пять лет, хотя этого не скажешь, поскольку я лыс, толстопуз и т. д. и т. п. Иногда я мечусь, кручусь всю ночь и горю, как говорится в апостольском послании, но все без толку, и иногда я думаю, что наврежу ей, это так… Вот почему я отправился в море, сэр, хотя я совсем не гожусь для морской жизни.

С. М.: Это очень плохо, мистер Джонс. А вы объясняли миссис Джонс, что…

Джонс: О да, сэр. Она плачет и клянется, что будет хорошей женой. Говорит, что она вовсе не какая-нибудь неблагодарная женщина. Так продолжается день или два, она льнет ко мне. Но делает это в силу долга, сэр, только лишь в силу долга. Немного погодя все начинается сначала. Не может же мужчина все время клянчить; а то, чего он просит, не дается бесплатно; все получается не так, как хотелось бы. Тут такая же разница, как между мелом и сыром. Мужчина не должен превращать собственную жену в шлюху.

Казначей был бледен, покрыт потом и жалок в своей серьезности. Сказал, что всегда был рад, когда отправлялся в плавание, хотя ненавидел море; что она приедет в Диль, чтобы увидеться с ним; что поскольку имеются снадобья, возбуждающие похоть, то он надеется, что есть и такие, которые помогут от нее избавиться, и я должен выписать их ему, чтобы они любили друг друга, не разжигая плоть. Он поклялся, что предпочтет, чтобы его зарезали, чем продолжать такую жизнь, и повторил, что „мужчина не должен превращать собственную жену в шлюху“».