Ушедшие в никуда - Марина Лазарева

– Присаживайся к нам, Михайло Иваныч, – теснясь на лавке, уступил Потапову место Илья Ильич.

Заказав водки да осетрины с капустой, Потапов подсел к купцам.

– Мы вот тут разговор ведем меж собой, – ввел его в суть беседы Петр Никифорович. – Большие перемены грядут. Из Москвы бояре приехали, бумагу привезли с царским указом. В том указе много чего записано. Будто бы в немецкое платье всем надлежит облачиться да бороду брить.

– А еще всех заставят табак курить, – продолжил Илья Ильич. – Московиты уже страдают от новых порядков. Говорят, с непокорными царь сам расправу чинит.

– Это еще не самое страшное, – вставил Носов. – Поважнее другое будет. Царь установил невиданные налоги и подати, а сбор их на местное купечество возложить хочет! Вот, к примеру, у тебя Михайло Иваныч, есть время сбором податей заниматься?

– Да когда мне?

– Вот и я говорю, – поддакнул Носов. – А еще каждый купец обязан теперь отбыть казенную службу. Петр Санкт-Петербург отстраивает. Новая столица ему сильной нужна. Вот он в указе и постановил, что со всей Руси на земли нового города насильственно купцов направлять будет вместе с семьями и указывать им, в какие порты какие товары везти для продажи.

– Может, нас-то не коснется? – засомневался Потапов.

– Какое там! – возразил Илья Ильич. – Воевода Ржевский уже усердствует, указ царев исполняет. Да слишком круто поворачивает: знает, что Москва далеко.

– Народ надо поднимать, – будто невзначай проронил Носов.

Судили, рядили купцы, что принесут им предстоящие перемены, да так ничего хорошего и не надумали.

Лето 1705 года, словно магнитом, тянуло на астраханскую всякий беглый люд. Издревле была эта земля больным местом в Отечестве Российском. Бродяги, беглые воровские люди – все стекались сюда, готовые принять сторону любого самозванца, только шепни им. А тут Петровские реформы словно метлой вымели с мест, близких к Москве, весь недовольный люд, смыли его потоками преобразований. И потекли эти потоки в яму Прикаспийской низменности. То ли насмешка, то ли Промысл Божий – собрать все низы в этой низменной яме. Многие недовольные, спасая бороды и платья свои, бежали в Астрахань. Многие пытались укрыться здесь от «царя-иноземца».

В обжорку вошел помощник Потапова и обратился к купцу:

– Михайло Иваныч, там пришли люди воеводы Ржевского требуют налог заплатить за привезенный товар!

– Так уплачено же, – приподнялся на лавке Потапов.

– Да, но говорят, что тот не в счет. А этот по новому цареву указу. И еще налоги на твою бороду и бороды твоих людей. Велено сейчас заплатить, а не то плетьми грозятся.

– Что?! – возмутился купец. – А ну-ка, пойдем!

Около разгруженной потаповской соли стояли трое. Когда Потапов подошел ближе, один из стоящих достал из-под кафтана бумагу и протянул купцу.

– Кто такие? – недовольно выхватил из его рук бумагу Потапов.

– Стрельцы городского воеводы. А ты охолонись, купец! – остудил его пыл старшой. – По указу цареву велено выправить на тебе новый налог на товар, да за бороду, да за… Да тут все исчислено! – Он ткнул свитком в широкую потаповскую грудь. – А коли воспротивишься, – по воеводиному слову не избежать тебе плетей!..

И так рядил, и сяк прикидывал Михайло Иваныч, а заплатил-таки налог. Не хотел на позорище себя выставлять. Может, образуется? Все. А как русскому мужику без бороды да в немецком платье ходить?! Срам! Но еще срамнее плетьми битому быть. Ему-то, купцу!

Летние вечера – долгие вечера. Хоть и заглядывали сумерки в окна афанасиевского дома, а не торопились уступать место ночной тьме. Еле уловимый ветерок трепал холщовую занавеску. Афанасий Прохоров недавно пришел с работы на строительстве собора и теперь ужинал вместе с женой и сыном.

– Как прошел день? – поинтересовался он у Прасковеи.

– Неплохо, – отозвалась та, – я все по хозяйству, а Никита мне пособлял. А ты небось устал с работы?

– Есть немного. Никто к нам не заходил?

– Да нет, – уклончиво отвела глаза Прасковея.

– У нас средь мужиков молва идет, – продолжал Афанасий, – будто царь указ издал – пожизненно в рекруты набирать будут. За себя-то не страшно, мне годков-то много, сороковой идет, а за Никиту боязно.

Он по-отечески посмотрел на сына, словно прикидывал, что ждет его в жизни. Никита поймал родительский взгляд, но тревоги отца не разделял:

– Батя, можно по улице пройдусь, с друзьями поговорю.

– Иди, только недолго, – отпустил сына Афанасий.

Прасковея сидела за столом и немного отрешенно поглядывала в окно.

– Что с тобой, Прасковеюшка? – Афанасий ласково приобнял жену, когда за Никитой закрылась дверь.

– Умолчала я, Афанасьюшка, – в голосе Прасковеи послышались тревожные нотки. – Сегодня люди приходили, вас с Никитой записали. Сказали, что для царевой службы надобно. Какая такая служба? – У женщины в глазах заблестели слезинки. – Уж не та ли, про которую ты сейчас говаривал?

У Афанасия будто что-то оборвалось внутри. Не чаял он таких перемен. Взбунтовался дух его. Жаром охватило все нутро. Забыл про отдых. Сил нет на месте усидеть.

– Пойду и я на улицу, с мужиками о жизни потолкую.

Как только вышел Никита за ворота, ноги сами, не советуясь с разумом, понесли его к потаповскому дому. Никому не говорил он про беду свою, что мочи не было не видеть купеческую дочку, глаза ее грустно-синие, что ночи напролет грезилась она ему во снах его беспокойных, что в мыслях не раз ласкал он губами своими губы ее горячие. А вот и знакомая калитка. «Не запретно же мимо дома ходить», – оправдывал себя Никита, словно ненароком заглядывая в окно. Из-за колышущейся на слабом летнем ветерке шелковой занавески он заметил лишь тусклый свет свечи и несколько мужских фигур за столом. Разглядел силуэт Михайло Ивановича. Словно жаром обдало Никиту: «Прочь от дома, прочь…»

А за шелковой занавеской, при тусклом свете свечи, коротая вечер за чаркой медовухи, сидели потаповские гости, его сегодняшние дневные собеседники Илья Ильич и Петр Никифорович. Не сговариваясь, пришли они к Михайло Иванычу.