Под знаком тибетской свастики - Фридрих Наумович Горенштейн

я начал собираться. Проверил револьвер, подвесил к поясу несколько гранат.

- Ты уходишь? Я с тобой.

- Иди к доктору в госпитальную палатку, там ты нужна.

- Коля, я тебя люблю и ревную.

- Ревнуешь? Милая моя, к кому ж ты меня ревнуешь? Не к смерти ли?

- Может быть, ведь смерть тоже женщина, но я надеюсь отбить тебя у нее.

Мы поцеловались, я пошел к Маркову.

- Есаул, - сказал мне Марков, - вам с пятью казаками надо осмотреть болотистую низину. Иного пути для выхода отсюда у нас нет. Стрелять запрещено. Из оружия вам остаются только ножи. При встрече с неприятелем его следует уничтожать молниеносно и тихо так, чтобы вокруг никто ничего не услышал.

139. Сцена

Болотистая вода тускло поблескивала под луной. Мы шли, нащупывая бугристую твердь, прижимаясь к шелестящим под вет­ром кустам. Вдруг послышался шлепающий свук. Я поднял руку. Мы остановились.

- Ложитесь, - прошептал я.

Мы легли на болотистую землю.

- Их двое, - шепнул один из казаков.

Двое красных дозорных беспечно шли по воде. Мы кину­лись на них, сбили с ног, засунули их головы под воду и держали так, пока конвульсии не прекратились и они не затихли. Дальше мы двигались вперед на четвереньках.

- Смотрите, камень, - шепнул я, - двигаемся к камню. Там мы сможем немного обсохнуть и отдохнуть.

Когда мы почти достигли цели, камень неожиданно поше­велился. Это оказался еще один красноармеец, сидевший неподвиж­но, видно, задремавший. Я всадил ему в спину нож, и прежде, чем он успел закричать, мы навалились на него и засунули под воду. Боло­то, наконец, кончилось, и мы смогли идти быстрее. Вскоре показа­лись огни.

- Неприятельский лагерь, - шепнул один из казаков.

Полз­ком мы двинулись в его направлении, ожидая окрика часовых, но все было тихо.

- Похоже, лагерь пуст, - сказал я, - огни костров оставлены для обмана. Хорунжий, проверьте.

Хорунжий пополз в направлении лагеря. Мы затихли. Вско­ре хорунжий вернулся.

- Лагерь пуст, ваше благородие, вот - нашел, - и протянул бутылку “Смирновской”. - Видно, и большевики любят побаловать­ся. Все-таки русские люди.

Он откупорил бутылку, и не успел я слова сказать, как уже глотнул из горла.

- Что вы делаете, хорунжий, - сказал я, - водка может быть отравлена.

- Нет, ничего, - сказал хорунжий, - хороша, ваше благоро­дие.

И снова глотнул. Продрогшие от болотистой воды, мы вы­пили из горла, передавая бутылку друг другу. Теплота разлилась по жилам, взбодрила нас.

- Надо немедленно повернуть назад и обо всем доложить, - сказал я.

140. Сцена

Выслушав мой доклад, полковник Марков приказал:

- Людей разбудить, лошадей седлать, бесшумно оставить лагерь, двигаясь на юг. Начинается великая игра в прятки, кто кого перехитрит: мы Щетинкина или Щетинкин нас.

Миновав болотистую низину и пустой лагерь противника, где догорали костры, мы к утру вошли в довольно широкую, но ок­руженную со всех сторон скалами долину.

- Отсюда до монастыря мили две, - сказал полковник Мар­ков. - Надо быстрее преодолеть это пространство. Сменить рысь на галоп! - скомандовал он.

Мы помчались вперед, но в этот момент со всех сторон с окружающих долину гор раздались выстрелы. Послышались пуле­метные очереди, начали падать люди.

- Враг перехитрил нас, мы в западне! - закричал полковник Марков. - Спешиться и залечь!

141. Сцена

Враг превосходил нас численно. С этого момента жизнь наша превратилась в бесконечный кошмар. Бойцы из отряда Ще­тинкина расстреливали нас из-за скал, так что в долине мы постоян­но находились в полной их власти. Наше число стремительно сокра­ щалось.

- Есаул, - сказал мне полковник Марков, лежа за обломком камня с полевым биноклем, - у нас единственная возможность про­рваться среди скал и скрыться в этом направлении. Он приподнялся, указывая направление, и в этот момент пуля попала ему в грудь.

- Доктора, - закричал я.

Доктор Клингенберг и Вера не успевали перевязывать ра­неных, бинтов не хватало, использовали тряпки, разорванные на ку­ски рубахи. Когда они подоспели, Марков уже хрипел.

- Есаул, - с трудом сквозь хрип едва произнес он, - прини­май команду.

Потом, помолчав, добавил:

- Видишь, какая у нас война?

Тело его вытянулось.

- Он мертв, - сказал доктор и закрыл полковнику глаза.

К вечеру обстрел несколько стих. Горы затянуло туманом, подул влажный ветер. Приближалась гроза. Всюду лежали трупы, стонали раненые. Пригнувшись, я с доктором и Верой обходил наши позиции, оказывая раненым посильную помощь. Молодой хорун­жий, с которым я ходил в дозор, лежал ничком. Я перевернул его лицом кверху.

-Убит выстрелом в лоб, - сказал доктор.

На губах его застыла счастливая улыбка, словно он попал туда, куда всегда мечтал попасть.

Мы услышали чей-то стон и голос. Кто-то монотонно повторял одно слово:

-Темнота. Темнота.

Это был Гущин. Он сидел на земле, прижимая руки к лицу, и кровь струилась у него меж пальцев.

- Темнота, темнота, - повторял он.

- У него агония, - сказал доктор.

Но, услышав наши шаги, Гущин с неимоверным трудом поднялся на ноги и резко сказал:

- Вернуться в строй, кто бы вы ни были!

- Володя, это я, Коля Миронов.

- Коля. Вот и кончилась наша дуэль, прощай.

- Володя, здесь Вера.

- Вера, подойди, Вера.

Сдерживая рыдания, Вера подошла. Гущин протянул впе­ред окровавленную руку и начал ощупывать лицо Веры, пачкая ее щеки, губы и лоб кровью.

- У него череп прострелен, - шепотом сказал доктор, - так что повреждены оба зрительных нерва, и он потерял зрение.

- Вера, прости меня, если можешь, - наконец произнес Гу­щин.

- Ты прости меня, Володя, - сказала Вера и поцеловала Гущина.

- Коля, Вера, - произнес Гущин, - поживите вместо меня, порадуйтесь жизни.

Вдруг совсем близко раздалась пулеметная очередь. Пули защелкали о камни. Мы упали, прижимаясь к земле.

- У них внизу, под скалой, пулемет, - произнес Гущин, - метров сто, не больше. С гор они стрелять не могут - туман. Если пулемет уничтожить, можно прорваться. Дай мне ручную гранату.

Я дал ему гранату. Он