Камила - Станислава Радецкая

Я ровно и бережно сложила его письмо и оглянулась, куда его спрятать, чтобы никто его не нашел. Безопасней всего было носить его при себе, но оно бы быстро протерлось в моих карманах и пропотело под корсетом, и тогда мне пришло в голову спрятать его в сундучок к деньгам. Вера в то, что Иштван вернется за мной, что бы ни случилось, с новой силой затеплилась в моем сердце. В тот день я молилась перед сном так горячо, что даже вернувшаяся Марта удивилась моему религиозному пылу.

Глава шестнадцатая

На узком и жестком диванчике, набитым конским волосом, ночевать было неудобно. Я до сих пор боялась упасть с него на пол во сне и разбудить юную баронессу. Сон у нее был чутким, и я одевалась как можно тише, чтобы неслышно проскользнуть вниз, приготовить утренний кофе и рассказать распорядителю, что она желает сегодня отведать.

Прошло уже полгода с тех пор, как я стала важной птицей, доверенной служанкой юной баронессы, и многие из слуг завидовали мне и старались подольститься, словно думали, будто я как-то могу повлиять на их собственную судьбу. Особенно несладко пришлось Доротее, которая по-прежнему оставалась при кухне, и на ее горизонте не брезжило никаких перемен. Теперь она ненавидела меня еще больше: за мое положение, за новое, хорошее платье, за то, что я не сплетничала о своей хозяйке и обрывала других, когда они пытались строить глупые догадки. Марта закончила свою работу и уехала, а больше ни с кем из слуг я так и не завела дружбы. Беды они переживали свои, волнения и радости — тоже, и все это было от меня далеко, как будто мы шли по разным берегам реки.

Иштван больше не давал о себе знать, но я по-прежнему ждала его и никому не говорила о своих чувствах; мне казалось, что в недобрых устах моя любовь обесценится, поблекнет, да и не хотелось, чтобы об этом сплетничали. Впрочем, вспоминать о нем мне удавалось нечасто — слишком много времени мне приходилось проводить со своей госпожой. Баронесса фон Эхт казалась мне младенцем, который по недоразумению умеет читать и писать, и, как младенец, она готова была расплакаться или пустить в ход кулачки, как только что-то ей было не по нраву. Родители баловали ее и этим только подкармливали пожар ее самомнения, а я осмеливалась перечить ей лишь иногда, когда она чересчур зарывалась, и получала за то брань и пощечины. По правде говоря, я не отказалась бы выносить горшки, как раньше, или поменяться с Доротеей местами, потому что неожиданно оказалось, что, когда я была девочкой на побегушках — свободы думать у меня было предостаточно, больше чем сейчас, не говоря уже о времени, которое я могла проводить наедине с собой.

На лето господа переехали в загородную усадьбу — к западу от Вены, почти к подножью гор, — и юная баронесса потребовала, чтобы я ехала с ней. Я не смогла отказаться, хотя сердце у меня ныло: что если Иштван вернется именно этим летом и не найдет меня? Утешала я себя только тем, что если и случится так, то он будет знать, где я и куда писать потом, да и смирение входит в число тех добродетелей, о которых нам так часто рассказывают в церкви.

Поместье у барона было большим и новым. Двухэтажный белый каменный дом, построенный тотчас после войны, напоминал больше пирожное, чем творение рук архитектора. За несколько лет краски его потемнели, и мне иногда казалось, будто он чуть-чуть подгнил, как забытое на воздухе яблоко. Перед домом раскинулся регулярный сад, и садовник вложил в него немало труда: все деревья были ровно подстрижены, похожие на солдат в едином строю, а некоторым даже придана особая форма -- пирамиды, шары, кубы, как в учебнике по геометрии моей госпожи. Прямые дорожки, делившие сад вдоль, поперек и наискосок, посыпали красным крупным песком, который порой попадал в туфли, а вот цветов в саду было не так много. Больше регулярного сада юной баронессе нравился сад дикий, который начинался за домом. Там было озерцо с беседкой на берегу и множество прихотливых тропинок среди деревьев, и птицы пели не в вольерах, а свободно перепархивали с места на место. Иногда, когда мы выходили на прогулку рано утром, мы видели зайцев, ланей и лис, и тогда баронесса жалела, что у нее нет с собой ружья.

Охоту она любила страстно, как и ее отец, и брат; видимо, у них это было в крови. Ради своей забавы она заставила меня научиться заряжать пистолет и стрелять из него; это оказалось неожиданно легко, хотя мне не нравился пороховой дым, трудно было только стрелять по живым существам, которые не сделали ничего плохого. Охота и танцы — вот два занятия, которым баронесса предавалась в то лето со всей страстью. Мать ругала ее за пристрастие к убийствам, но поощряла поездки верхом к соседям, и эти визиты затягивались заполночь. Я сопровождала юную госпожу в карете, потому что ездить на лошади не умела, и баронесса смеялась надо мной.

Отношения у нас сложились доверительные, хоть, видит Бог, я не стремилась к этому. Я старалась услужить ей, как могла, следила за тем, чтобы она училась, не утомлялась, не уставала, была в хорошем настроении, но некоторые ее привычки вызывали у меня отчаяние. Она часто смеялась надо мной, зло подшучивала, иногда распускала руки, но время от времени поверяла мне свои секреты, потому что знала, я не буду передавать их ее матери. Та как-то пыталась выспрашивать меня о сердечных тайнах дочери, но я ничего не отвечала, отговариваясь незнанием, тем более, что ничего серьезного у юной баронессы на уме не было.

Почти каждый день начинался для меня одинаково. Ранним утром я открывала окно в гостиной моей госпожи, чтобы проветрить комнату, и в ночную затхлость дома врывался летний ветер, и птичий щебет, и запах мокрой от росы травы. Наедине с собой я готовила для баронессы платье и