Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

коситесь на меня за вчерашнее. Оболтус я…

– Ладно, чего там… – буркнул Максим. – Какие новости, Бато? Как живется?

– Мало-дело живется.

Пока братья разговаривали с Батохой, Лучка исподтишка маячил Татьянке: принеси выпить. Сестра погрозила ему кулаком, но поставила на стол бутылку.

– …секретарь был. Шибко много крик делал.

– Это какой секретарь? – спросил Максим.

– Всего района секретарь. Товарищ Петров секретарь.

– Ну, знаю. Приезжал как-то к нам еще при Лазаре Изотыче. Лысый, кажется.

– Во-во, такой голова, как у меня голова. – Бато провел ладонью по наголо обритой голове. – Много сердитый. Ногой топал, меня из партии исключал.

– За что?

– Кулаком борьба мало, колхоз людей мало.

– И ты теперь беспартийный?

– Не. – Бато весело улыбнулся, похлопал себя по карману рубашки. – Билет тут стоит. Я город ходил, секретарь республики говорил. Ая-я, хороший человек секретарь республики. Чаем меня поил, много говорил. Потом сюда машиной ходил, Петров собой брал, народом говорил.

– Как его зовут?

– Михей Николаич.

– Трудно попасть к нему? Не пускают, поди? – допытывался Максим.

– Пускают хорошо: проходи-садись.

Приняв от Максима стаканчик водки, Бато окунул в ней средний палец, щелчком брызнул на четыре стороны:

– Пусть этот дом добро будет! – Весело подмигнул Лучке: – Пусть твоя голова не болеть будет.

Когда вылезли из-за стола, Бато машинально развернул кисет, зачерпнул трубкой табаку, но, взглянув на Игната, смутился.

– Кури, чего там, – махнул рукой Игнат. – Свой табакур в доме.

Бато протянул кисет Максиму, большим пальцем придавил табак в трубке, чиркнул спичку. Синий дымок веревочкой потянулся к потолку.

– Тебе, Лукашка, большой дело есть… – Бато глубоко затянулся, зажал трубку в кулаке. – Тебе брат Федос что говорит?

– Ничего. А что?

Брат жил на колхозной заимке, дома бывал редко: не ладил с Еленой. Уж не выкинул ли чего долговязый?

Бато медлил с ответом, кажется, не мог подобрать слов, шевелил губами, его лицо было серьезным. Лучка не выдержал:

– Режь прямо. Натворил чего-то?

– Не. Прямо сказать: твой Федос меня был. Меня сестра есть, жениться просил.

– На Даримке? Ой мнеченьки! – ахнула Татьянка и расхохоталась. – Ну и Федоска, ну дает!

И Лучка засмеялся, но, взглянув на Бато, оборвал смех.

– Он дурака валяет, Батоха. Вот я ему покажу женитьбу!

Бато зажал трубку в зубах, кивнул головой, словно подтверждая слова Лучки.

– А по-моему, – сказал Максим, – он дурака не валяет. Ты, Танюха, чего это со смеху зашлась? Помнишь, еще когда мы на заимке жили, они вроде бы шуры-муры разводили…

Лучка на Максима глаза вытаращил. Он что, всерьез или издевается? Виданное ли дело, чтобы семейский парень бурятку взял! Федоске проходу не дадут, засмеют, а девушку заклюют, заплюют и в землю вгонят. О такой женитьбе и помыслить невозможно. Вон у Лазаря Изотыча Клавдия была. Она уж и русская, только веры не семейской, и сам Лазарь был не чета Федосу, да и то… Но как скажешь об этом Батохе? Поймет ли он, до чего непростое это дело? Лучше по-другому сказать.

– Своего – штаны да рубаха. Какая ему сейчас женитьба? И молодой еще.

– Я такой же думал…

– Вот видишь! – обрадовался Лучка. – Надо дом иметь, хозяйство.

– У тебя было хозяйство, когда женился? – спросил Максим.

– Ты-то куда клонишь? – рассердился Лучка.

– Никуда. Но я не люблю кривизны. Перед Батохой нечего лукавить. Руби напрямик. А то – штаны, рубаха… Подумаешь, важность.

– А ты сам что на бурятке не женился? – зло спросил Лучка.

Максим засмеялся:

– Обязательно женился бы, да сестра твоя помешала, попалась на глаза. – И уж без смеха сказал: – Ты по старинке об этом судишь. Федос, я думаю, знает, на что идет. Зачем ему мешать?

Может быть, и верно то, о чем говорит Максим. На старые обычаи сейчас вроде и ни к чему оглядываться, но так только кажется. Хочешь не хочешь, тебя заставят оглянуться. Приведет Федос девку в дом, в нем сразу же начнется тихая коварная война. Теща, Еленка, соседи, богомольные старики и старухи со всей деревни будут изо дня в день шпынять молодых, его самого, и все это кончится плохо.

– Игнат, скажи Максюхе и Батохе, как оно все будет, – попросил Лучка.

– Тут, Лука, что скажешь… Хорошего будет мало. А может, и ничего. Сам я думаю: все люди одинаковые. Одна земля у нас под ногами, одно солнце над головой…

– Я такой же думал! – подхватил Бато. – Давно такой думал. Хорошо сказал, Игнаха. Молодца! А ты, Лукашка, сердись не надо. Я много думал, туда-сюда думал. Федоске, Даримка разговор делал. Сам говорил: Тайшиха жить не дадут. Я так решить. Год-два ждать надо. Улусе юрта делать, Федоске давать так. Тебе, Лукашка, Федос жениться говорить будет, тоже скажи: год-два ждать. Так?

– Пусть будет так, – с облегчением согласился Лучка.

Год-два не день-два, за это время все прояснится.

Батоха собрался уезжать. Братья вышли его проводить. Лучка остался: хотелось переговорить с сестрой.

– Видишь, Танюха, что деется? Братец наш собирается семью заводить, а кому говорит об этом? Ни мне, ни тебе… сукин сын!

Татьянка села с ним рядом, разглядывая ногти на своих руках, сказала:

– С тобой в последнее время и поговорить некогда. То пьяный, то с похмелья. С чего пьешь – с радости, с горя?

– Радостей особых нет, и горя тоже. Просто как-то не так жизнь идет, Танюха. То Тришка, тесть, заедал, то колхоз. Затянул Максюха твой…

– Максюха? Мне за тебя вчера стыдно было… – Сестра строго взглянула на него, и по этому взгляду он вдруг понял, что она уже не та девчушка, какой привык ее считать.

– Мне и самому неловко, – признался он.

– А что же говоришь: «затянул». У тебя на плечах что – голова или чугунок? Во всем его виноватишь, а сам будто недотепа какой…

– Бережешь его? – неловко усмехнулся он.

– А то как же? Но не поэтому… Неправильно ты делаешь – вот что.

Горько было ему, что сестренка уму-разуму учит его, а не он ее, и – что греха таить! – правильно учит. Расхомутался в последнее время. Но – довольно.

– Ты, Танюха, меня сильно не пили. Прямо сейчас пойду к Стихе Задурею. Договориться мне с ним надо.

Белозерова он нашел в сельсовете. Стефан Иванович читал за столом газету. Не подняв головы, вывернул глазищи исподлобья.

– Чего тебе?

– Разговор есть.

– Говори. – Белозеров нехотя отодвинул газету, но все косился на нее, все хватал взглядом строчки.

«Грамотей, растудыт-твою-туды!» – с издевкой подумал Лучка, навалился грудью на кромку стола, прикрыл локтем половину газеты.

– Ты знаешь, для чего я вступил в колхоз?

– Знаю. От раскулачивания спрятался.

– А ты найти не можешь?

– Надо будет – найдем.

Белозеров не шутил, и Лучка, оскорбленный