Сири Джеймс - Тайные дневники Шарлотты Бронте

Простуда Эмили переросла в постоянный кашель, становившийся хуже день ото дня. Вскоре к нему добавились одышка, боль в груди и боку. Эмили, стоически переносившая мучения, никогда не искала и не принимала жалости, но таяла у нас на глазах, становясь все более худой и бледной. Под гнетом невыразимого страха я вновь и вновь заклинала ее позволить вызвать врача, но сестра не желала и слушать.

— Мне не нужен врач-отравитель, — упорствовала она. — Он будет пичкать меня лекарствами и снадобьями, от которых мне станет только хуже. Я поправлюсь сама.

Но Эмили не поправлялась.

Она слабела.

Подробности ее болезни навеки выжжены в моей памяти: жестокий натужный кашель, который день и ночь эхом разносился по дому; учащенное дыхание после малейшего усилия; волнами накатывающий жар; дрожащие руки; отсутствие аппетита; худая, изможденная фигура и лицо — все признаки чахотки. Я сходила с ума от беспокойства при виде того, как сестра упорно выполняет домашнюю работу, даже когда стало ясно, что работа ей уже не по силам. В сестринских узах нет ничего необычного, и сестра была мне дороже жизни. Мысль о возможной потере казалась невыносимой. Три месяца я повсюду искала совета, предлагала снадобья, пыталась облегчить бремя Эмили и уговорить ее отдохнуть; на все мои усилия сестра отвечала досадой и отказом.

В ее характере была одна простая, примитивная черта. Подобно цыганам и обитателям холмов, на которых она так походила, и диким зверям, которых так преданно любила и опекала, сестра крепко цеплялась за свое родное жилище и инстинкты. Полагаю, она воспринимала свой недуг, как больное животное: предпочитала выздороветь или умереть в привычном углу, чем терпеть понукания и заботы чужих людей или незнакомые методы. Эмили никогда ни с кем не считалась, кроме собственного мнения, которое было для нее свято. Она не желала умирать, но слишком верила в силы природы и пожертвовала им свою жизнь.

Эмили не привыкла медлить, не медлила и сейчас. Она быстро угасала. Спешила покинуть нас. Однако пока ее физические силы таяли, духовно она становилась сильнее, чем когда-либо. День за днем я с мучительным изумлением и любовью наблюдала, с каким мужеством она встречает страдание. Впервые я столкнулась с подобным; впрочем, Эмили всегда выбирала нехоженые пути.

Вечером восемнадцатого декабря она вышла из теплой кухни в сырой, холодный коридор, собираясь покормить собак. Внезапно она пошатнулась и чуть не ударилась о стену, пытаясь не выпустить край фартука, полного объедков. Мы с Анной закричали от ужаса и бросились ей на помощь.

— Все в порядке, — отрезала Эмили.

Она оттолкнула нас и покормила Флосси и Кипера с рук. В тот вечер она кормила собак в последний раз.

Из-за сурового начала зимы и того, что в спаленке Эмили не было камина, несколько недель назад сестра перебралась в комнату, которую Бренуэлл освободил после происшествия со свечой. Тем вечером, проходя мимо упомянутой комнаты, я увидела, как Эмили на корточках у камина кормит уже не собак, а всепожирающий огонь: она бросала в ревущее пламя листы из тонкой стопки.

Мне стало любопытно, и я вошла к ней. В камине лежал толстый слой золы. Я взглянула на несколько страниц в руке Эмили и немедленно узнала ее почерк. Она быстро сунула последние листы в огонь и поворошила их, наблюдая, как мгновенно занимается бумага.

— Что ты сжигаешь? — с внезапной тревогой спросила я.

— Ничего важного.

— Любые твои рукописи важны для меня. Что это?

— Всего лишь мои старые гондальские сочинения и книга.

— Твоя книга? Нет! Какая книга?

Я в отчаянии попыталась выхватить у Эмили кочергу, чтобы спасти из пламени жалкие остатки ее подношения, но она вцепилась неожиданно крепко. Я беспомощно смотрела, как последние скрученные страницы обращаются в пепел.

— Какая книга? — тихо повторила я, хотя уже угадала ужасный ответ. — Вряд ли… та, над которой ты работала последние два года?

— Та самая.

— Ах, Эмили! — Горестный вздох исторгся из самых глубин моей души. Слезы брызнули при мысли, что я утратила столь бесценную рукопись; я покачнулась и упала на кровать. — Ты даже не дала нам прочесть, Эмили! Печально уже то, что ты скрывала от нас множество гондальских историй, которых больше нет… нет! Но твоя новая книга! Почему ты сожгла ее?

— Она не нравилась мне. Я знаю, что люди думали о моей работе, когда я была ею довольна. Не желаю, чтобы они судили нечто столь бесформенное и незаконченное после моей смерти.

— Эмили, ты не умрешь.

Эти отчаянные слова, некогда обращенные к моей сестре Марии, разнеслись зловещим эхом. В моем голосе было больше надежды, чем веры.

Эмили печально опустилась на стул; кочерга со звоном упала на пол.

— Поверь, я не хочу умирать, но на все воля Божья.

На следующее утро я встала на рассвете, закуталась в плащ, натянула перчатки и пошла через пустоши, рыдая от безысходности. В каждой впадинке, в каждой укрытой от непогоды щели я искала последнюю веточку вереска, чтобы принести ее Эмили. Сестра любила пустоши. Самые мрачные пустоши цвели для нее прекрасней, чем розы; из всех земных цветов она предпочитала вереск. Когда-то она целыми днями лежала на пустошах и грезила. Мне казалось, что вид знакомого цветка доставит ей удовольствие.

Наконец со вздохом облегчения я нашла то, что нужно: крошечную стойкую веточку, иссохшую, но узнаваемую. Всю обратную дорогу до пастората я бежала; мое сердце колотилось. Крошечный, выносливый вереск казался мне символом надежды, неукротимой жизни, новых обещаний. Я ворвалась в дом, поднялась по лестнице. Эмили сидела у камина в своей спальне, полностью одетая, с распущенными длинными каштановыми волосами. Она смотрела в огонь. В комнате едко пахло жженой костью.

— Шарлотта, — апатично промолвила она при моем появлении. — Мой гребень угодил в камин. Выпал из руки. Мне не хватило сил наклониться и поднять его.

В тревоге я поспешно достала гребень из углей. Большая часть его расплавилась. Мои глаза наполнились слезами, мне показалось, что я в жизни не видела ничего более грустного и душераздирающего, чем этот испорченный гребень, но я лишь произнесла:

— Ничего страшного, Эмили. Можешь брать мой, или, если хочешь, я куплю тебе новый. — Я вытерла глаза и добавила: — Гляди, что я принесла тебе.

И протянула ей крошечную веточку вереска. К моему горю и отчаянию, она только посмотрела на нее тусклыми, равнодушными глазами и спросила:

— Что это?

Мне никогда не забыть тот ужасный день. Эмили неуклонно слабела. Отказавшись от помощи, она с трудом спустилась вниз, села на диван и попыталась шить, но ее дыхание было таким затрудненным, что мы с Анной почти отчаялись. В час дня Эмили наконец прошептала:

— Я не против, если вы пошлете за доктором.

Врач приехал, но было уже слишком поздно. Часом позже — верный Кипер лежал у смертного одра, мы с Анной рыдали и держали сестру за руки — Эмили скончалась в полном сознании, борясь и задыхаясь.

Эмили, свет моих очей, погасла навеки совсем молодой. Ей было всего тридцать лет.

Эта потеря была равнозначна потере части себя. Ее смерть, последовавшая сразу за смертью Бренуэлла, поразила всех домочадцев в самое сердце. Мы на много дней лишились воли к существованию. Кипер караулил у спальни Эмили и жалобно выл. Анна, Марта и Табби плакали на кухне. Папа, сломленный горем, ежечасно повторял мне:

— Шарлотта, ты должна держаться. Я погибну, если ты подведешь.

И все же я подвела его: мне было так плохо, что неделю я едва поднималась с кровати. Я знала, что кто-то должен оставаться сильным и ободрять остальных, но где мне было черпать силы?

Как выяснилось, в мистере Николлсе.

Викарий первым явился выразить соболезнования, менее чем через час после смерти Эмили. В последние месяцы я замечала в его взгляде заботу и сочувствие, с какими он наблюдал за стремительным угасанием моих брата и сестры. Теперь, в час наибольшей нужды, он сложил к нашим ногам доброту, предупредительность и сноровку, а именно предложил помочь с похоронами и провести церемонию. Папа был слишком захвачен горем, чтобы обдумывать другие возможности, и с благодарностью согласился.

В назначенный день, когда суровый декабрьский мороз сковал землю и резкий восточный ветер насквозь продувал церковный двор, мистер Николлс и папа возглавили небольшую горестную процессию из дома в церковь. Наше заметно сократившееся семейство расположилось на церковной скамье, Кипер растянулся у ног, а мистер Николлс своим звучным, чистым ирландским голосом обратился к многочисленным собравшимся с кафедры.

Когда он прочел погребальные молитвы и гроб Эмили опустили в семейный склеп под церковью, мы вышли на улицу, и соседи с кроткой искренностью и жалостью принесли нам соболезнования, невзирая на лютый холод и пронзительный ветер. После того как большинство деревенских жителей удалились, я с благодарностью в сердце подошла к мистеру Николлсу и протянула ему руку в перчатке.