Одесские рассказы - Исаак Эммануилович Бабель
– Ах ты, пузанок, – говорит, и тому подобное.
Исай Абрамыч, старичок, об этом пузанке прослышав, тоже гнусавит.
– Я, – говорит, – не могу с тобой закон иметь после происшедшего, однако тем же порядком полежать могу…
Ему бы в матери сырой земле лежать, а не то что как-нибудь иначе, однако и он в душу поплевал. Все точно с цепи сорвались – кухонные мальчишки, купцы и инородцы. Торговый человек – он играет.
И вот тут сказке конец.
Перед тем как родить, потому что время три месяца отчеканило, вышла Арина на черный двор за дворницкую, подняла свой ужасно громадный живот к шелковым небесам и промолвила бессмысленно:
– Вишь, господи, вот пузо. Барабанят по ем, ровно горох. И что это такое – не пойму. И опять этого, господи, не желаю…
Слезами омыл Иисус Арину в ответ, на колени стал спаситель.
– Прости меня, Аринушка, бога грешного, и что я это с тобой исделал…
– Нету тебе моего прощения, Иисус Христос, – отвечает ему Арина, – нету.
1922
Сказка про бабу
Жила-была баба, Ксенией звали. Грудь толстая, плечи круглые, глаза синие. Вот какая баба была. Кабы нам с вами!
Мужа на войне убили. Три года без мужа прожила, у богатых господ служила. Господа на день три раза горячее требовали. Дровами не топили никак, – углем. От углей жар невыносимый, в углях огненные розы тлеют.
Три года баба для господ готовила и честная была с мужчинами. А грудь-то пудовую куда денешь? Вот подите же!
На четвертый год к доктору пошла, говорит:
– В голове у меня тяжко: то огнем полыхает, а то слабну…
А доктор возьми да ответь:
– Нешто у вас на дворе мало парней бегает? Ах ты, баба…
– Не осмелиться мне, – плачет Ксения, – нежная я…
И верно, что нежная. Глаза у Ксении синие с горьковатою слезой.
Старуха Морозиха тут все дело спроворила.
Старуха Морозиха на всю улицу повитуха и знахарка была. Такие до бабьего чрева безжалостные. Им бы паровать, а там хоть трава не расти.
– Я, – грит, – тебя, Ксения, обеспечу. Суха земля потрескалась. Ей божий дождик надобен. В бабе грибок ходить должен, сырой, вонюченькой.
И привела. Валентин Иванович называется. Неказист, да затейлив – умел песни складывать. Тела никакого, волос длинный, прыщи радугой переливаются. А Ксении бугай, что ли, нужен? Песни складывает и мужчина – лучше во всем мире не найти. Напекла баба блинов со сто, пирог с изюмом. На кровати у Ксении три перины положены, а подушек шесть, все пуховые, – катай, Валя!
Приспел вечер, сбилась компания в комнатенке за кухней, все по стопке выпили. Морозиха шелковый платочек надела, вот ведь какая почтенная. А Валентин бесподобные речи ведет:
– Ах, дружочек мой Ксения, заброшенный я на этом свете человек, замордованный я юноша. Не думайте обо мне как-нибудь легкомысленно. Придет ночь со звездами и с черными веерами, – разве выразишь душу в стихе? Ах, много во мне этой застенчивости…
Слово по слово. Выпили, конечно, водки две бутылки полных, а вина и все три. Много не говорить, а пять рублей на угощение пошло, – не шутка!
Валентин мой румянец получил прямо коричневый и стихи сказывает таково зычно.
Морозиха со стола тогда отодвинулась.
– Я, – говорит, – Ксеньюшка, отнесусь, господь со мной, – промеж вас любовь будет. Как, – говорит, – вы на лежанку ляжете, ты с него сапоги сними. Мужчины, – на них не настираешься…
А хмель-то играет. Валентин себя как за волосы цапнет, крутит их.
– У меня, – говорит, – виденья. Я как выпью – у меня виденья. Вот вижу я – ты, Ксения, мертвая, лицо у тебя омерзительное. А я поп – за твоим гробом хожу и кадилом помахиваю.
И тут он, конечно, голос поднял.
Ну, не больше чем женщина, она-то. Само собой, она уже и кофточку невзначай расстегнула.
– Не кричите, Валентин Иванович, – шепчет баба, – не кричите, хозяева услышат…
Ну, рази остановишь, когда ему горько сделалось?
– Ты меня вполне обидела, – плачет Валентин и качается, – ах, люди-змеи, чего захотели, душу купить захотели… Я, – грит, – хоть и незаконнорожденный, да дворянский сын… видала, кухарка?
– Я вам ласку окажу, Валентин Иванович…
– Пусти.
Встал и дверь распахнул.
– Пусти. В мир пойду.
Ну, куда ему идти, когда он, голубь, пьяненькой. Упал на постелю, обрыгал, извините, простынки и заснул, раб божий.
А Морозиха уж тут.
– Толку не будет, – говорит, – вынесем.
Вынесли бабы Валентина на улицу и положили его в подворотне. Воротились, а хозяйка ждет уже в чепце и в богатейших кальсонах; кухарке своей замечание сделала.
– Ты по ночам мужчин принимаешь и безобразишь то же самое. Завтра утром получи вид и прочь из моего честного дома. У меня, – говорит, – дочь-девица в семье…
До синего рассвету плакала баба в сенцах, скулила:
– Бабушка Морозиха, ах, бабушка Морозиха, что ты со мной, с молодой бабой, исделала? Себя мне стыдно, и как я глаза на божий свет подыму, и что я в ем, в божьем свете, увижу?
Плачет баба, жалуется, среди изюмных пирогов сидючи, среди снежных пуховиков, божьих лампад и виноградного вина. И теплые плечи ее колышутся.
– Промашка, – отвечает ей Морозиха, – тут попроще был надобен, нам Митюху бы взять…
А утро завело уже свое хозяйство. Молочницы по домам уже ходят. Голубое утро с изморозью.
Баграт-Оглы и глаза его быка
Я увидел у края дороги быка невиданной красоты. Склонившись над ним, плакал мальчик.
– Это Баграт-Оглы, – сказал заклинатель змей, поедавший в стороне скудную трапезу. – Баграт-Оглы, сын Кязима.
Я сказал:
– Он прекрасен, как двенадцать лун.
Заклинатель змей сказал:
– Зеленый плащ пророка никогда не прикроет своевольной бороды Кязима. Он был сутяга, оставивший своему сыну нищую хижину, тучных жен и бычка, которому не было пары. Но Алла велик…
– Алла иль Алла, – сказал я.
– Алла велик, – повторил старик, отбрасывая от себя корзину со змеями. – Бык вырос и стал могущественнейшим быком Анатолии[138]. Мемед-хан, сосед, заболевший завистью, оскопил его этой ночью. Никто не приведет больше к Баграт-Оглы коров, ждущих зачатия. Никто не заплатит Баграт-Оглы ста пиастров за любовь его быка. Он нищ – Баграт-Оглы. Он рыдает у края дороги.
Безмолвие гор простирало над нами лиловые знамена. Снега сияли на вершинах. Кровь стекала по ногам
