Ромейская история - Олег Игоревич Яковлев

и как ты живёшь. Нищета, мрак. В квартале Зевгмы обитают одни гетеры и портовая чернь.

– Перестань, Катаклон! – Анаит поморщилась. – Не считай меня глупой наивной девчонкой. Я достаточно вынесла после смерти отца. Всё наше имущество конфисковали, я давно привыкла к бедности. Наконец, я вполне познала жизнь гетеры… Да, ромейский вельможа, познала… – Она натянуто рассмеялась, увидев, что Кевкамен отшатнулся от неё, как от чумы.

– Ты… В портовой таверне?.. Услаждала грязных моряков?

– А чем эти моряки хуже вас, холёных патрициев, которые на денежки состоятельных родителей выучились в университете? – бросила ему в лицо Анаит. – Поставь любого из вас в тяжёлые условия – вы разноетесь, как шакалы.

– Ты говоришь непотребное, – перебил её Катаклон. – Нечего сыпать незаслуженные упрёки на мою голову. Речь идёт о другом. Я хочу вытащить тебя из этой нищеты, из этой грязи. Одно твоё слово, и ты забудешь дорогу в мерзкий кабак. У тебя будет многое: драгоценности, положение в обществе, красивый дом. Пусть я не Цезарь, но и не простолюдин. Скажу прямо: я мечтаю и надеюсь достичь на службе у базилевса многих милостей. И для этого есть предпосылки.

– Какова же цена твоей доброты, твоей помощи? – нетерпеливо спросила Анаит.

– О прекрасноликая! Лишь один раз повстречав тебя, я воспылал неистовой страстью!

– Ах, вот в чём дело! – Уста девушки тронула презрительная усмешка. – Как я была права! Ты ничем не отличен от простого моряка или мелкого купчишки. Те тоже «пылали страстью»!

– Я не об этом. Как ты можешь сравнивать?! – В тёмных глазах Катаклона полыхнул гнев. – Анаит, мои намерения более чем чисты и серьёзны. Я прошу… Я молю… Выйди за меня замуж. Избавишься от нужды. Навсегда, навсегда! Забудешь таверну и весь этот мелкий сброд.

– И ты думаешь, что брак и любовь так же легко покупаются, как и женское тело?

– А ты предпочитаешь, чтобы твоё тело покупали все, кому вздумается?

– А ты хочешь запереть меня в гинекее[44], чтобы я света Божьего не видела?

– Я спасаю тебя от нищеты, неразумная.

– Меня не надо спасать. Я сама обрету выход.

– При такой жизни годам к тридцати ты превратишься в никому не нужную жалкую старуху. Люди будут плеваться, встретив тебя на улице. Не говорю уже о возможных болезнях, о недоедании. К чему упрямая гордость твоя, Анаит? Не губи себя в этом мире низменных страстей!

Последние слова Катаклон почти выкрикнул.

Девушка молчала, теребя пальцами пряжку холщового пояска. Кевкамен вдохновенно закончил:

– Есть ли на свете душа, более преданная тебе, любящая тебя более искренне и нежно? Нет, прекрасноликая. Все сокровища мира – ничто в сравнении с твоей красотой!

– К чему эти высокие слова? Ты не на уроке риторики, – нервно усмехнулась Анаит. – Ты захотел воспользоваться моей беззащитностью, моей беспомощностью, скудостью моих средств.

– Если бы ты была богата и не нуждалась в заботе, я поступил бы так же: сделал тебе предложение.

– Всё у тебя предусмотрено. Кроме одного: в любви должна быть взаимность. А я не люблю тебя, Катаклон. А выйти замуж, только чтоб покончить с ремеслом гетеры… Я должна подумать.

– Помни, что ты дочь спасалара[45], что происходишь из знатного рода, одного из лучших в Васпуракане.

– Я помню, Катаклон. Прошу, оставь меня. Всё надо взвесить ещё и ещё раз. Иди, – Анаит бесцеремонно указала на дверь.

– Дозволь задать последний вопрос, прекрасноликая.

– Говори.

– За что ты недолюбливаешь меня?

– А я и сама не знаю, Катаклон. – Девушка вдруг засмеялась, звонко, заливисто. – Просто не доверяю мужчинам с кошачьими движениями и длинными речами.

– Твой смех напоминает хохот блудницы, – мрачно заметил Кевкамен. – Но пусть будет, как ты желаешь. Я приду через два дня. Ты должна решиться, Анаит. Подумай, хорошенько подумай. Другой возможности тебе не представится.

Он вышел, осторожно притворив за собой дверь.

Девушка долго стояла у окна, перебирая дрожащими от волнения руками цветастые чётки.

6

Быстроходная скедия[46] торжественно проскользила по лазоревым волнам залива к серой каменной стене с четырёхугольными башнями. Дивный вид открывался отсюда, с места, где узкий Золотой Рог вливается в величавый Босфор. На холме за стенами виднелись Золотые императорские палаты, возле них возвышался дворцовый собор, также богато украшенный, отделанный золотом и серебром. Вокруг тянулись рядами, вперемежку со стройными кипарисами, роскошные дворцы, а над всем этим великолепием возносился к небесам храм Святой Софии Премудрости, с громадным куполом, как венец огромного города.

Воевода Иванко и сопровождавшие его Любар и Порей, разодетые в долгие ромейские одежды из дорогого бархата, качали головами. Впечатление было такое, что соприкасались они сейчас с чем-то великим и непостижимым доселе, дух захватывало от всей этой красоты, она била в глаза, кичливо и надменно возносилась и словно бы давила, давила на них своей несокрушимой победоносной громадой.

Воевода, чувствуя, как тяжело стало вдруг дышать, расстегнул верхнюю застёжку на ферязи[47].

Бывший тут же, рядом с русами Кевкамен говорил почти без умолку:

– По правую руку – приморский дворец Буколеон, вот это – Большой дворец, или Палатий. Крытыми переходами он соединён с собором Софии. Слева – Магнавра. Там, в тронном зале, вас примет базилевс. К Большому дворцу примыкают строения ипподрома – видишь, друнгарий Иван, пояс трибун вокруг арены? Если когда-нибудь побываешь на ипподроме, увидишь многие колонны и статуи. Особенно прекрасна статуя Геракла. Это работа самого Лисиппа, прославленного на все века скульптора.

Скедия остановилась у входа в царский дворец. Иванко и его спутники оказались на вымощенном мрамором широком дворе. У ворот несли службу эскувиты – плечистые варяги и нурманы в тяжёлых булатных доспехах, с копьями в руках. Здесь же вдоль стены стояли вылитые из меди огромные статуи почивших императоров и высокие столпы из мрамора.

– Феодосий Великий… Анастасий Дикор… Юстиниан… Лев Мудрый… Роман Лакапин… – тихо говорил Катаклон. – Эти великие правители прославили империю ромеев и сделали её величайшей в мире. Мы – наследники, носители традиций Эллады и Рима.

Посередине двора помещался гигантских размеров четырёхугольный столп, составленный из нескольких столпов и сводов. На нём возвышался большой крест и две статуи, обращённые лицами на восток.

– Равноапостольный император Константин! Основатель нашего города! – рассказывал, захлёбываясь от избытка чувств, Кевкамен. – А рядом – равноапостольная святая императрица Елена, его мать! Это по её велению обретён был и воздвигнут на Голгофе Святой Крест, на коем распят был Господь наш.

– А то что за статуя, с нимбом? – спросил Любар о помещённой к востоку от гигантского сквозного столпа ещё одной скульптуре.

– Это тоже император Константин. Вокруг головы