Сборщики ягод - Аманда Питерс
– Десять минут только, как ты расплатился, Фрэнки. Уверен, что готов начать снова?
– А то. Особый случай. Это вот Джо. Он когда-то работал здесь на полях, когда мы были моложе.
– Так ты был моложе, Фрэнки? А я думал, тебя мама таким и родила.
Все в баре засмеялись.
Фрэнки улыбнулся и щелкнул пальцами.
– Очень смешно. А теперь налей нам с другом выпить.
Выдохшееся пиво тоже отдавало безнадежностью. Последнее время я пил мало, а в общественных местах – почти никогда, предпочитая виски в одиночестве. В тех редких случаях, когда выпивал лишнего, мог ранить только себя самого. Фрэнки не понадобилось много времени, чтобы опустошить первую кружку. Я еще не выпил и половины своей, а он уже смотрел на дно второй.
– Господи, Фрэнки, притормози.
– Без надобности, дружище, я уже промаринован. На меня вообще оно больше не действует. – Язык у него уже заплетался. – Мне так жаль насчет Чарли, ты ведь знаешь, правда, Джо? Ты же знаешь, что мне жаль.
– Это было давно, Фрэнки. – Я отхлебнул пива, которое уже успело нагреться.
Окон в баре не было, за исключением узкого оконца вдоль дальней стены, так замызганного кухонным жиром, что солнце не могло пробиться внутрь. Когда открывалась дверь, врывавшийся снаружи свет ослеплял.
Фрэнки бубнил, что мне надо идти работать на поля с индейцами. Открылась дверь, и внутрь шагнул черный силуэт мужчины. Он низко пригнулся, чтобы не удариться головой о косяк, заполнив своим телом весь дверной проем. Я поднял руку, чтобы заказать еще кружку пива и наконец вернуться к себе, в одиночество, и в этот момент он прошел мимо меня. Когда глаза снова привыкли к темноте, я разглядел его – толстые щеки и пухлые губы, волосы все такие же длинные и свалявшиеся, как много лет назад, когда черты его лица скрывались в тени балаганного шатра. Младший брат Арчи, тот самый, который держал моего брата, пока Арчи выбивал из того жизнь, прошел мимо меня к туалету.
Ярость, от которой я бежал столько лет, эта эмоция, которую мне, казалось, удалось усмирить, в последний раз подняла голову. Во рту у меня пересохло, а ладони повлажнели. Стало так жарко, что я испугался, что вспыхну и мы сгорим вместе с баром. Взглянув на Фрэнки, я увидел мелькнувший у него на лице страх. Он протянул ко мне руку, но не достал. Я слыхал о слепой ярости, когда человек впадает в такой гнев, что потом ничего не помнит. Но я хотел помнить. Я хотел видеть его лицо, перед тем как оно встретится с моим кулаком. Хотел ложиться вечером в постель, зная, что причинил ему боль. Теперь, перед лицом смерти, я борюсь с этим чувством, возможно, мне следует покаяться в грехах на случай, если Бог существует, – но не могу. Не хочу. Вовсе не потому, что горжусь тем, как поступил, но и стыда не испытываю. Ублюдок все еще топчет землю, которую я вскоре покину, притом что я никого никогда не убивал.
Он меня не заметил, да и с чего бы. Скорее всего, и не вспоминал обо мне много лет или вообще никогда, но я-то узнал бы его где угодно. Он потянулся к двери туалета, но, прежде чем он коснулся ручки, я коснулся его плеча. А когда он развернулся ко мне – ударил. За этим ударом стояли десятилетия ярости, и он вышел тяжелым. Моя рука, окрепшая за годы физического труда, расплющила ему нос, и на мгновение передо мной мелькнуло лицо Коры. Он стоял, зажав нос ладонью, между пальцами текла кровь, в глазах шок. Я опустил взгляд на свою руку, руку, которая много лет не поднималась в гневе, и ударил его снова. Послышался стук упавших на пол зубов, и кровь хлынула у него изо рта. Не дав ему времени среагировать, я положил руки ему на плечи, притянул к себе и ударил коленом между ног. Он застонал и повалился наземь.
– Это за то, что убил моего брата, говнюк.
Я еще пнул его напоследок в живот и почувствовал, как на моей руке сжались пальцы Фрэнки, который потащил меня к выходу. Остальные посетители сидели, держась за свои стаканы, – они не пошевелились, не стали ни защищать его, ни пытаться помочь. Он лежал, проклиная меня в промежутках между стонами. Я позволил Фрэнки вывести меня на солнечный свет.
– Тебе лучше свалить отсюда, пока он не встал.
Фрэнки был прав. Я забрался в пикап, убедился, что никто не смотрит, и уехал, оставив Фрэнки глотать пыль. Весь день я проездил взад-вперед вдоль побережья, дожидаясь темноты, чтобы вернуться к себе во времянку. Когда я наконец съехал с Девятки, то выключил фары. Остановившись и обнаружив, что никого нет, я выдохнул с облегчением.
Потом я узнал, что когда он наконец поднялся с пола и отдышался, то впал в ярость и стал искать меня, спрашивать, кто я такой и где меня найти. Но ни один человек в баре ничего ему не сказал. Он ушел оттуда окровавленный и злой, не зная, кто его избил. Отчасти я был рад, что он остался в неведении. А с другой стороны, хотелось бы, чтобы знал, что смерть Чарли не забыта, что я все помню и что, хотя он и встал, в отличие от моего милого брата, последнее слово осталось за мной.
Я мог бы уйти тогда, но не ушел. В первый раз я убежал, а во второй подрался. Все должно было быть наоборот, но мы не в силах изменить прошлое. С тех пор я больше ни разу не дрался на кулаках и никогда больше не видел Фрэнки. Годы спустя Мэй рассказала, что сразу после той драки он вернулся домой. Возможно, Фрэнки боялся мести брата Арчи, ведь мы были вместе. Судя по всему, в один прекрасный день вскоре после возвращения домой он уселся за стол у сестры в резервации перед большой тарелкой мясной
