Виктор Гюго - Девяносто третий год

Здесь он помолчал немного и затем продолжал:

«…лица, обозначенные нижеследующими именами и фамилиями…»

Толпа замерла. Глашатай еще более повысил голос и продолжал:

«…Лантенак, разбойник!»

— Это он о нашем барине, — пробормотал один из крестьян. И по всей толпе пронеслось:

— Это наш барин.

«…Лантенак, бывший маркиз, а ныне разбойник! — продолжал глашатай. — Иманус, разбойник!»

— Это Гуж-ле-Брюан.

— Да, это истребитель синих, — проговорили два крестьянина, искоса поглядывая друг на друга.

«…Гран-Франкёр, разбойник», — продолжал глашатай свое перечисление.

— Это священник. Это господин аббат Тюрмо, — пронеслось в толпе.

— Да, он состоит священником где-то в окрестностях Шапельского леса.

— Что не мешает ему быть разбойником, — заметил третий.

«…Буануво, разбойник, — читал глашатай. — Оба брата Пиканбуа, разбойники. — Узар, разбойник…»

— Это господин де Келен, — проговорил один из крестьян.

«…Панье, разбойник…»

— Это господин Сефер.

«…Плас-Нетт, разбойник…»

— Это господин Жамуа.

Глашатай продолжал свое чтение, не обращая внимания на эти комментарии.

«…Гинуазо, разбойник. — Шатенэ, по прозванию Роби, разбойник…»

— Гинуазо — это Белокурый, Шатенэ — это Сент-Уэн, — прошептал один крестьянин.

«…Уанар, разбойник», — читал глашатай.

— Он из Рюлье, — послышалось в толпе. — Да, это Золотая Ветка. — Еще его брат был убит при нападении на Понторсон. — Да, да, Уанар-Малоньер. — Такой красивый девятнадцатилетний парень!

— Тише! — крикнул глашатай. — Выслушайте список до конца: «Бель-Винь, разбойник. Ла Мюзетт, разбойник. Сабрту, разбойник. Брэн д'Амур, разбойник…»

Какой-то парень толкнул локтем стоявшую возле него девушку. Та улыбнулась.

«…Шантан Ивэр, разбойник, — продолжал глашатай. — Ле Ша, разбойник…»

— Это Мулар, — заметил один из крестьян.

«…Табуз, разбойник…»

— Это Гоффр, — пробормотал другой крестьянин.

— Да ведь их двое, Гоффров, — заметила какая-то женщина.

— Оба они молодцы, — проговорил крестьянин.

Глашатай затряс афишей, и барабанщик забил дробь.

Глашатай продолжал чтение:

«…Вышепоименованные лица, где бы они ни были схвачены, по удостоверении их личности, будут немедленно преданы смерти».

По толпе пробежало движение. Глашатай продолжал:

«…А всякий, кто даст им у себя убежище или станет способствовать их бегству, будет предан военно-полевому суду и казнен смертью. Подписано…»

Воцарилось глубокое молчание.

«Подписано: комиссар Комитета общественного спасения Симурдэн».

— Тоже священник, — проговорил один из крестьян.

— Да, бывший приходский священник в Паринье, — подтвердил другой.

— Тюрмо и Симурдэн, — заметил третий. — Один белый, другой синий; оба священники.

— Это неверно, что один синий, другой белый, они оба черные, — сострил четвертый.

— Да здравствует республика! — воскликнул мэр, стоявший все время на балконе, приподнимая свою шляпу.

Барабанная дробь возвестила толпе, что глашатай еще не кончил; и, действительно, он сделал знак рукой.

— Внимание! — крикнул он. — Вот еще четыре последние строчки правительственного объявления. Они подписаны начальником экспедиционного отряда на северном побережье, полковником Говэном.

— Слушайте! слушайте! — пронеслось в толпе.

«…Под страхом смертной казни…» — прочел глашатай.

Все затаили дыхание?

«…Под страхом смертной казни запрещается, во исполнение вышеприведенного распоряжения, оказывать какую-либо помощь девятнадцати вышепоименованным бунтовщикам, окруженным и запертым в настоящее время в Тургской башне».

— Что? Тургская башня? — раздался в толпе голос. То был женский голос, голос матери.

III. Народный гул

Михалина Флешар замешалась в толпу. Хотя она и не вслушивалась в то, что читалось и говорилось, но когда до ее слуха долетели слова «Тургская башня», она подняла голову.

— Что! — повторила она. — Тургская башня?

Все оглянулись на нее. Она имела совершенно растерянный вид, а тело ее было покрыто лохмотьями.

— Это какая-то бродяжка, — раздались вокруг нее голоса. Одна крестьянка, несшая в корзине лепешки из гречневой крупы, приблизилась к ней и сказала ей на ухо:

— Замолчите!

Михалина Флешар с удивлением посмотрела на эту женщину. Она снова перестала что-либо понимать. Это слово «Ла-Тург» словно молнией озарило ее ум, и затем все опять покрылось густым мраком. Разве она не имела права спросить? Чего это все так на нее уставились?

Барабанщик в последний раз ударил дробь, чиновник приклеил к стене афишу, мэр возвратился в свои комнаты, глашатай отправился в следующую деревню, и толпа начала расходиться. Перед афишей осталась только небольшая кучка людей. Михалина Флешар направилась к этой группе. В ней шли разговоры по поводу лиц, только что объявленных стоящими вне закона. Группа эта состояла из белых и из синих, то есть из крестьян и мещан. Какой-то крестьянин говорил:

— А все же им не удалось захватить всех. Девятнадцать человек — это еще далеко не все. В этом списке не значится ни Приу, ни Бенжамен Мулен, ни Гупиль из Андульеского прихода.

— Ни Лориен из Монжана, — вставил другой.

— Ни Брис-Дени, ни Франсуа Дюдуэ из Лаваля, — раздалось в толпе. «Ни Гюэиз из Лонэ-Вилье». «Ни Грежис». «Ни Пилон». «Ни Фильёль». «Ни Мениссан». «Ни Гегаррэ». «Ни три брата Ложерэ». «Ни господин Лешанделье из Пьервилля».

— Дураки! — проворчал седовласый старик. — Разве вы не понимаете, что когда они захватят Лантенака, в их руках будет все?

— Да ведь они его еще не захватили, — пробормотал один из более молодых.

— Лантенак захвачен — захвачена душа, — продолжал старик. — Лантенак убит — убита Вандея.

— А кто такой этот Лантенак? — спросил один из мещан.

— Это — один из «бывших», — ответил другой мещанин.

— Это — один из тех, которые расстреливают женщин, — добавил третий.

Михалина Флешар услышала эти слова и проговорила:

— Это верно.

На нее оглянулись.

— Да, да, меня расстреляли, — продолжала она. Эти слова «меня расстреляли» произвели на толпу странное впечатление: живое существо вдруг объявляло себя мертвецом. Ее начали разглядывать несколько искоса. Ее внешний вид, действительно, производил тяжелое впечатление: вся трепещущая, дрожащая, растерянная, озиравшаяся, как дикий зверь, и до того перепуганная, что она способна была навести страх и на других. В отчаянии женщины, при всем ее бессилии, есть что-то ужасное. Перед собой точно видишь существо, повешенное над бездной судьбы. Но крестьяне смотрят на вещи несколько грубее. Один из них пробормотал сквозь зубы:

— Должно быть, шпионка.

— Замолчите же и уходите, — шепнула ей та самая женщина, которая уже раньше заговаривала с нею.

— Да ведь я никому не делаю зла, — ответила Михалина Флешар. — Я только разыскиваю своих детей.

Женщина взглянула на тех, которые уставились на Михалину Флешар, приложила себе палец ко лбу и, мигая глазами, проговорила:

— Она говорит правду.

Затем она отвела ее в сторону и дала ей гречневую лепешку.

Михалина Флешар, даже не поблагодарив ее, с жадностью принялась есть лепешку.

— Да, — сказали крестьяне, — она ест, точно скотина. Очевидно, она не виновата.

Затем и последние разошлись; все удалились один за другим.

Когда Михалина Флешар закончила есть, она сказала крестьянке:

— Хорошо; я насытилась. А теперь укажите мне дорогу в Ла-Тург.

— Ну, вот, снова начинается! — воскликнула крестьянка.

— Мне необходимо идти в Ла-Тург. Как туда пройти?

— Ни за что вам этого не скажу, — проговорила крестьянка. — Чтобы вас там убили, что ли! Да к тому же я и не знаю дороги туда. Что же это такое, вы действительно с ума сошли? Послушайте, моя милая, у вас такой усталый вид. Хотите отдохнуть у меня?

— Мне некогда отдыхать, — ответила мать.

— У нее с ног даже кожа сошла, — проговорила вполголоса крестьянка.

— Ведь вам же говорят, — с живостью заговорила Михалина Флешар, — что у меня украли моих детей: двух мальчиков и девочку. Я иду из жилища Тельмарка-Бродяги, там, в лесу, знаете? Вы можете справиться обо мне у Тельмарка, да и у того крестьянина, которого я встретила там в поле. Этот бродяга меня вылечил. Кажется, у меня была перебита какая-то кость. Все это, действительно, было. Да вот еще сержант Радуб, и у него можно справиться. Он все скажет; ведь это он встретил нас в лесу. Трое, слышите ли, трое детей. Старшего зовут Рене-Жан; я могу доказать это; второго зовут Гро-Ален, а девочку — Жоржетта. Мой муж умер; его убили. Он был крестьянином в Сискуаньяре. У вас такой добрый вид: пожалуйста, укажите мне дорогу. Я не сумасшедшая, — я мать. Я потеряла своих детей и теперь ищу их, — вот и все. Я сама не знаю, откуда я иду. Прошлую ночь я спала на соломе в каком-то сарае. А теперь я иду в Ла-Тург. Я не воровка. Вы видите, что я говорю правду. Следовало бы помочь мне разыскать моих детей. Я не здешняя. Меня расстреляли, но я сама не знаю где.