Галина Петреченко - Рюрик

— Тогда сказывай скорее, — живо потребовал тихим голосом посадник.

— Давно я этого не видел, — дивясь, начал старец, а Гостомысл уселся поудобнее и приготовился слушать.

— К ночи все твари лесные уснули, и нигде не было ни шороху, ни писку, — как дивную сказку, сказывал Ведун своим тихим, заговорщическим голосом недавнюю лесную быль. — Я оглядел небеса и не нашел ни облачка; а луна, яко Лель, блисташе, — завороженно воскликнул он. — Вдруг слышу: летит и крылами близко-близко машет, я аж согнулся от страху, — сознался, улыбнувшись, старец, посмотрев на сосредоточенное лицо посадника, и, передохнув, таинственно продолжил: — Перелетела чрез меня одна сова, села на молодую сосну и ждет. Немного погодя летит другая и прямо на первую, в лоб1 Я аж ойкнул! Давно ведаю, что совы к дому прилетают ко смерти, а к чему совы бьются, боюсь и думу думать, — горько признался мудрец и оглядел согнувшегося посадника.

Гостомысл нахмурил лоб и призадумался.

— Ну, и все? — удивился он.

— Нет, не все, — мягко возразил мудрец. Он, казалось, думал: продолжить или нет — и, решившись, тихо добавил: — Яко зло бились две совы и молча! Прилетела третья тогда, когда вторая заклевала первую. И опять без писка, без карканья, молча, клювами друг друга, с остервенением стуча то в лоб, то в глаз, я аж затаил дыханье…

— Ну, и кто кого? — нетерпеливо спросил посадник, глянув из-под лохматых бровей на кудесника.

— Опять победила вторая, заклевала третью, но не до смерти, и та улетела, яко калека, ко себе во гнездо, — со вздохом закончил Ведун, не отрывая взгляда от посадника.

— Любопытно, — пробурчал Гостомысл. — А другие птахи вели себя спокойно? — хмуро спросил он, понемногу разгибая затекшую спину.

— Да, — ответил Ведун, чуть призадумавшись.

— И никто не вступился за калеку?

— Никто, — подтвердил кудесник.

— А как повела себя победительница? — живо спросил Гостомысл, выпрямившись, и уже спокойно опустил на колени руки.

— Сначала молчала, а потом замахала крылами, но не улетела, а яко запричитала сама на себя и яко избивала сама себя за гнусное злодеяние, медленно и как невиданное чудо поведал старец посаднику.

— Да ну?! — не поверил Гостомысл и вгляделся в лицо кудесника.

— Так все и было, мой послушниче, — улыбнулся Ведун и погладил посадника по плечу.

Гостомысл встал, прошелся вдоль светлицы, потеребил свою бороду и отвел глаза от кудесника.

— А что сын твой, Рюрик? — тихо спросил вдруг Ведун, не боясь разгневать посадника столь дерзким вопросом.

— Сын яко сын, — тяжело вздохнув, тихо проговорил Гостомысл, нисколько не смутившись. — Он даже не ведает, кто его отец, — с горечью молвил посадник и медленно подошел к очагу. Он взял шипцы и перевернул в очаге потухшее полено. Затем бросил щипцы, отошел от истопки и жестко, самому себе, изрек: — Ему и в голову дума не идет, почто позвали именно его, а не другого. Сие значить: воспитал сына Рюрика не я, — горько сознался Гостомысл. — И не ведаю я, как быть дале, — вдруг беспомощно добавил посадник и повернулся к волхву.

Ведун вгляделся в горестное лицо Гостомысла и тихо посоветовал:

— Оставляй и дале его без ведома.

Гостомысл вздрогнул и ринулся было к старику, но остановился.

— Сын сам должен пробивати версты по своей зрелости, — осторожно проговорил Ведун, наблюдая за посадником. — Я чую, Рюрику… и не надо знать, кто его отец, — убедительно добавил он. — Хуже будет, ежели твои бояре прознают о первом сыне твоем.

Гостомысл опять вздрогнул.

— Да уж сохрани, Святовит, от такой напасти! — глухо воскликнул он. Один ты ведаешь, что значит для меня Рюрик! — порывисто вдруг прошептал посад-ник и схватил Ведуна за плечи. — Ни жена, ни дети не ведают о нем ничего… Сколь потребовалось лисьей ловкости, чтобы изгнать викингов, творить кровную месть и заставить больших бояр искать нового правителя в его лице! — быстро говорил Гостомысл, тяжело дыша. Он чувствовал, что вот-вот зарыдает, но не остановился, не смолчал, а со слезами на глазах пробормотал: — Никто… Никто ничего не ведает!.. А теперь Вадим… Вадим точит меч на него… Что делать, Ведун? Что?! — с ужасом спрашивал Гостомысл, глотая соленые слезы и ища ответ на мучительный вопрос скорее у себя самого, чем у Ведуна.

Но тот встал, обнял Гостом ысла, переждал, когда тот успокоится, и как-то задумчиво проговорил:

— Совы… чую… совы раскрыли нынче истину. Гостом ысл вперил глаза в кудесника и жадно слушал его.

— Я разгадал… тайный смысл этого предсказания, — гладя посадника по руке, прошептал Ведун. Гостомысл застыл, боясь пошевелиться.

— Рюрик должен победителем быть… Вадим! Да-да, именно он погибнет от зла своего, — убедительно добавил Ведун и протянул обе руки к Гостомыслу. Вот увидишь: совы не врут! — горячо прошептал он в лицо посаднику и обнадеживающе, тихо посоветовал: — И утри свои, яко поздние росы, слезы. Рано ты оплакиваешь его.

Гостомысл с трудом перевел облегченный вздох: да, ни разу еще седобородый вещун не обманывал его. Но как предостеречь Рюрика от возможного нападения. Вадима? Как? И так Полюда явно догадывается обо всем, а может, и уверен. Он же знал мать Рюрика. Знал о тайных, таких редких встречах княгини рарогов-русичей с молодым, удалым купцом-словенином в великом, шумном городе Волине. Все Полюда знает, но пока молчит верный посол. Пока!«…А надолго ли хватит терпения у умного советника», — терзался посадник и вдруг вспомнил, как свыше тридцати лет назад этот же старец, этот же Ведун, тогда еще и вовсе не седовласый, предсказал ему: «…Э-э, молодец, умыкнеши ты младую инакожительницу великаго рода, и поча она от тебя сына, якого ты поведаешь лишь тридцати лет от роду и дашь ему версты судьбы своей и земли родной тоже…»

Ведун разгадал причину улыбки, скользнувшей по губам Гостомысла, и, ничего не сказав, медленно пошел к порогу светлицы…

Гости

Прошел еще год. Вроде бы ничего особенного за это время и не произошло. Рароги-русичи получают исправно гривны за службу; когда надо — воюют противу кочевников, болгар, буртасов, иногда и мадьяр, но чаще противу норманнов. Отвоеванное себе, как и полагается, оставляют, а по теплому лету торговать едут, купцами на время становятся. А нагрянет враг — тут же на коня, меч в руки или секиру добрую — и снова в бой!

Нынешняя весна выдалась в Ладожье вроде спокойной. Славяне землю вспахали, дружинники Рюрика, как и прежде, подсобляли, как могли. Заржавели и, кажись, поистерлись крючья в бойницах Ладожской крепости. Князь приказал снять их со стен, отколоть крепежную часть и сжечь, чтобы никто не видел, сколь в ней бойцовской хитрости заложено, а металлическую часть повелел отнести к старейшине городской общины и спросить, не нужна ли где будет.

Старейшина подивился, осторожно покрутил круторогий крюк и дал указание на земле его испробовать: можа, глубже пахать будет вместо орала? И опробовали: железный крюк брал глубже только рыхлую почву, легок он был для славянской земли. А когда поверх крюка догадались привязать огромный камень и проволочь их вместе по земле, вот тогда крюк действительно взял глубже. Вот тогда охам и ахам не было конца. Все селение вышло глядеть на дивную пахоту. Необычный плуг был тяжел, но резал землю легко, обнажая мощный серый пласт. И хотя труд был радостен, был он все-таки и очень тяжел, потому и меняли славяне и рароги друг друга чаще.

После того как ладожане вспахали всю паровую землю, на поле вышли нарядно одетые женщины с детьми, у которых на груди были подвязаны небольшие чистые холщовые мешочки с зерном. И началось священнодействие. Размеренным шагом, легкой вдохновенной поступью с востока на запад шли женщины и плавными жестами ласковых рук забирали зерно из детских сумок. Идущие рядом с женщинами дети понимали, что их матери сейчас творят великое таинство, которое под силу только людям с чистой душой. Живое зерно, благословенно падающее из их рук на благодатную почву, должно дать обильные всходы. И дети не чувствовали тяжести сумок, и рыхлая пахота не утомляла ног. Движения тел были плавными, почти певучими, и ритм их совпадал с мелодией нехитрой песенки, которую напевали словенки:

Как посеяла я полюшко, Загадала свою долюшку, Загадала свою долюшку:

Скоро ль буду я в неволюшке?..

И долго еще, пока догорала вечерняя заря, Рюрик с Эфандой, сидя на крыльце, слушали эту бесконечную песню.

— Хорошая песня! — вздохнув, грустно сказала Эфанда, когда женщины закончили петь. — Но у нее всегда другие слова. Видимо, здесь все умелые сказители, — с добрым удивлением добавила она и посмотрела на мужа…

Рюрик кивнул своей младшей любимой жене, словно подбадривая ее. Он всегда находил в ее рассуждениях что-то особо сокровенное.

— Хорошо пели словенки: «Как хочу быть я в неволюшке!» — с робкой улыбкой снова тихо заговорила Эфанда. Женщины внизу примолкли, и княгиня не хотела, чтоб ее слышали.