Миры Эры. Книга Третья. Трудный Хлеб - Алексей Олегович Белов-Скарятин

Однажды днём, когда у меня случился сильный приступ кашля, молодая женщина по имени миссис Джа́дсон – одна из принцесс элиты Метрополя – вошла в поисках меня в галереи. Мой босс подобострастно семенил за ней, качая бёдрами так сильно, как никогда прежде, и будучи в восторге от визита столь богатой клиентки, и пронзительным голосом, сопровождаемым множеством элегантных жестов и многозначительным поднятием бровей, велел мне непременно обслужить её самым лучшим образом. Я до этого пересекалась с ней, но лишь единожды, и была чрезвычайно удивлена, когда та, вместо того, чтобы попросить показать ей картины, пригласила меня назавтра вечером на ужин.

"Я много слышала о вас и хотела бы узнать вас получше", – сказала она в ответ на мой удивлённый взгляд, и, поскольку она мне нравилась, я приняла приглашение.

Но на следующее утро я проснулась с высокой температурой и таким мучительным кашлем, что, к сожалению, пришлось позвонить миссис Джа́дсон и сказать ей, вернее, выдавить сиплым шёпотом, что я никак не смогу с ней сегодня поужинать. А затем Лена, горничная отеля, миниатюрная немка с розовыми щёчками, голубыми глазками, льняными кудряшками и самым милым нравом на свете, которая прониклась ко мне особой симпатией с тех пор, как я заехала в отель "У воды", суетливо появившись в своём накрахмаленном синем платьице и белоснежном чепчике и узрев меня в столь плачевном состоянии, всплеснула руками, воскликнула: "Ах, ду ли́бэ Гот!"68 – и принялась делать всё возможное, чтобы мне как-то помочь. Тёплая ванна, свежее постельное бельё, дополнительное одеяло и чашка горячего чая – вот то, что ей тут же пришло в голову, однако, услышав моё перханье, она неожиданно вспомнила о превосходном средстве, что принимала от кашля её подруга – другая горничная с того же этажа, – и, выбежав из комнаты, вернулась через несколько минут с какой-то гадостью, которую заставила меня проглотить. Но, по мере того как проходили утренние часы, мне становилось всё хуже и хуже и я едва могла поднять голову или что-то прошипеть. Около полудня ко мне вдруг вошла миссис Джа́дсон, неся букет жёлтых роз и блистая в прелестной норковой шубке, которую я не могла не оценить, несмотря на то, что мой профессиональный "меховой" глаз был несколько "замылен".

"Одна норковая шубка, – с одобрением думала я, – две норковые шубки, три норковые шубки, четыре и пять…" – а потом увидела сотни и тысячи их, танцевавших вокруг меня с настоящими руками и ногами на своих законных местах, но без голов.

"Вы что же, плохо себя чувствуете?" – спросила миссис Джа́дсон, склоняясь надо мной, пока я пыталась оттолкнуть все эти безголовые шубки, которые уже начинали меня душить, сжимая со всех сторон всё теснее и теснее. Я с трудом открыла глаза.

"Ну, нет, – ответила я, изо всех сил стараясь не кашлять и не задыхаться от усилий. – Со мной всё в порядке, только сильная простуда – вот и всё, но, боюсь, мне не удастся попасть на вашу вечеринку".

"Я сейчас же вызову доктора", – энергично заявила она, усаживаясь за телефон и начиная искать номер в справочнике.

"О, нет, нет, пожалуйста, не надо", – воскликнула я, сильно встревоженная этим предложением, так как запас моих финансов был тогда мучительно мал – всего 122 доллара на банковском счёте. Но она, не обратив никакого внимания на мой протест, решительным голосом потребовала соединить её с номером, который уже нашла. Затем всё вновь стало тусклым и размытым, и это состояние, должно быть, продолжалось долгое время, поскольку следующим, что я помню, когда открыла свои горящие, ноющие глаза, было присутствие врача в белом халате и квалифицированной медсестры, стоявших по обе стороны, а также миссис Джа́дсон, Литы Барр и Лены, собравшихся вместе у изножья моей кровати. В те несколько минут просветления я услышала следующие слова: "пневмония, кризис, ночная медсестра", – произнесённые кем-то очень-очень тихо, а затем пронзительный голос Лены, звенящий тревогой и восклицающий: "Хермо́ния? Ах ви шре́клихь! О, вит ис дат – хермо́ния?"69 – за чем последовал одёргивающий шёпот Литы Барр: "Тише, Лена, не хермония, а пневмония, неужели ты не понимаешь?"

А потом опять случились беспамятство и странные таинственные блуждания в сумерках великой долины смерти. Когда же наконец кризис миновал и было объявлено, что опасности больше нет, я чувствовала себя столь слабой и совершенно измученной, что могла лишь тихо лежать, не произнося ни слова в течение долгих часов. Я думаю, что именно тогда поняла, как ужасно устала, причём усталость эта мало-помалу нарастала во мне с того самого дня, когда поезд, увозивший меня в эмиграцию, отошёл от перрона Балтийского вокзала Петрограда. Сначала война, потом революция, а позже изгнание – что это были за годы! Период тревог, горя, голода, нищеты, болезней и тяжёлой работы – почти без отдыха в промежутках. О, как же я устала, как же я отчаянно устала!

Но, так как я всё ещё была молода и полна колоссальной жизненной силы, которую, казалось, ничто не могло истребить, новая жизнь стала наполнять мои вены, пока я большей частью пребывала во сне. Постепенно я стала приходить в себя. Когда я уже была способна садиться в постели и осматриваться вокруг, я поняла, что миссис Джа́дсон сделала всё, чтобы помочь мне выкарабкаться и чувствовать себя комфортно. Врач, медсёстры, лекарства, здоровая пища, вино, красивейшие жёлтые розы в высоких стеклянных вазах на всех моих столах и тумбочках, шёлковые ночные рубашки, тёплый стёганый ночной жакет, кружевной чепчик, белое бархатное одеяло, шёлковый халат золотистого цвета, подбитый розовым атласом, тапочки из золотой парчи, пре-красные старинные фарфоровые чашки и блюдца, тонкие хрустальные бокалы, из которых я пила свои снадобья, – многие сотни долларов были потрачены на меня человеком, который едва меня знал, человеком, который, вне всяких сомнений, из чистого милосердия спас мне жизнь и привнёс в неё красоту и уют.

А затем, как кульминация всего этого, наступил день, когда она, уже и так много сделавшая, предложила купить у меня единственную по-настоящему ценную вещь, которой я обладала и которую доктор Голдер привёз для меня из России: моё кружевное придворное платье, когда-то принадлежавшее ещё моей прабабушке Елизавете Паскевич, светлейшей княгине Варшавской и супруге наместника Царства Польского. Мне же оно перешло перед венчанием с графом Александром Келлером от моей матери, которая, вручая его вместе с бриллиантовым колье, сказала, чтобы я никогда не забывала, что это платье так же ценно, как и бриллианты. Я