Вольдемар Балязин - Верность и терпение. Исторический роман-хроника о жизни Барклая де Толли

Восторженный рев ветеранов слышен был за несколько верст, и свита Александра, наблюдавшая за всем с противоположного берега, испытывала почти те же чувства восхищения, что и комбатанты Наполеона. Сам же царь был подчеркнуто холоден и спокоен.

Когда обе барки одновременно подошли к плоту, то все увидели, как Наполеон обнял Александра и вслед за ним вошел в шатер, учтиво пропустив царя вперед.

Императоры оставались с глазу на глаз два часа, и за эти два часа решилась судьба множества миллионов людей во всей Европе.

Прусский король, оставшийся на русском берегу, ждал, что его позовут принять в переговорах участие, но так и прождал напрасно, и лишь на следующий день Наполеон удостоил его краткого свидания, не пригласив даже к обеду, который давал он в честь Александра.

Вслед за тем Наполеон попросил Александра приехать в Тильзит, и они несколько дней не разлучались, стараясь обольстить один другого, обменивались сувенирами и клятвами во взаимной дружбе и безграничном уважении.

Прогулки, обеды и беседы следовали непрерывною чередою, в то время как их министры иностранных дел готовили договор, не только перечеркнувший несколько последних запятнанных кровью страниц общей истории, но и перевернувший в головах миллионов современников все те давно уже устоявшиеся представления, которые, казалось, были столь же незыблемы и категоричны, как и понятия «справедливость», «честь» и «Отечество».

Александр согласился отдать половину Пруссии узурпатору-корсиканцу. Он согласился создать зависимое от Наполеона герцогство Варшавское, образованное из земель, отошедших к Пруссии по трем разделам Речи Посполитой. С его согласия Фридрих Вильгельм сокращал свою армию до сорока тысяч человек, брал обязательство выплатить Франции контрибуцию в сто миллионов франков и подписать с Наполеоном союзный договор.

Все клятвы о дружбе с прусским королем были забыты, и несчастная Пруссия оказалась распятой на кресте.

Но мало того, Александр отдал христианские княжества Молдову и Валахию османам и заключил с неверными мир. Он изъявил готовность стать посредником в мирных переговорах между Францией и Англией, конечно же держа в них сторону своего заклятого врага.

Боже мой, что же произошло после того в Петербурге! Вдовствующая императрица-мать Мария Федоровна и любимая сестра императора Екатерина Павловна, прозванная за ум и характер Екатериной Третьей, были решительно против тильзитского сговора[48].

Желая успокоить противников Тильзитского договора, Александр, вернувшись в Петербург, отправил в отставку Беннигсена, назначив главнокомандующим генерала от инфантерии Буксгевдена, человека непростой судьбы, знавшего и взлеты и падения, но всегда возвращавшегося ко дворцу.

Причиной тому полагали его блистательный марьяж, когда он, двадцатипятилетний капитан, бедный дворянин с острова Эзель, женился на дочери князя Орлова, матерью которой была сама императрица. Тотчас же стал Буксгевден флигель-адъютантом своей августейшей тещи, однако это не заставило его укрыться во дворце от военных бурь — был он и в Шведской кампании, и в Польской, отличившись при штурме Праги, и был самим Суворовым назначен первым комендантом Варшавы.

При Павле был он военным губернатором Петербурга, уступив свое место Палену, и, как и многие, познал горесть несправедливости и унылость отставки.

Возвращенный в армию Александром, перенес он аустерлицкий разгром. Его военная судьба была столь типична для большинства офицеров и генералов, что делала Федора Федоровича всем понятным и близким человеком.

Но и это не спасло Александра от критики, переходящей в хулу. Вскоре после того, как Александр отбыл в Петербург, поехал туда и Барклай. Он должен был доложить министру военно-сухопутных сил генералу от инфантерии Сергею Кузьмичу Вязьмитинову, как идет формирование его дивизии. Барклай нашел столицу необычайно возбужденной, более того, сверх меры взбудораженной всем произошедшим в Тильзите.

Он не помнил, когда бы, увидев человека в форме генерала, люди с подчеркнутым презрением отворачивались от него.

Однажды подвыпивший молодой купчик бесцеремонно остановил его на улице, ухватив за рукав, и сказал:

— А что, барин, и не срамно тебе, битому, по улицам ходить? Уж снял бы муницию-то, надел бы какое статское платье, небось бы и не узнал никто, что служишь ты в аникином войске.

Другой бы дал наглецу затрещину, а Барклай сдержался. И не потому, что был он всегда хладнокровен и спокоен, а потому, что купчик говорил то, что испытывал и он сам. И Барклай только сухо ответил:

— За битого, любезный, двух небитых дают. И еще скажу тебе: цыплят по осени считают.

Но в общем-то петербуржцы считали мир в Тильзите неслыханным позором и потому все, от мужиков до аристократов, всяк по-своему, демонстрировали ненависть ко всему французскому и презрение ко всем мундирникам — от государя до рядового солдата.

Французская опера стояла пустой, зато переполнен был театр, где шла русская драма «Димитрий Донской»[49], полная патриотических монологов и призывов к отмщению. Весь спектакль гремели аплодисменты, зрители кричали «ура!», и занавес поднимался десять раз.

Аристократические салоны были закрыты для французских дипломатов, а княгини и графини сменили французские шляпки на русские платочки.

Барклаю сказали, что когда государь прибыл на молебен в Казанский собор, то ему пришлось идти через толпу угрюмых и озлобленных подданных, словно сквозь строй.

А по городу гуляли слова, сказанные адъютантом Багратиона Денисом Давыдовым[50], тем самым, с которым довелось Михаилу Богдановичу встретиться в штабе накануне отхода к Эйлау: «Может, будет это год десятый, а может, двенадцатый, да только уже сегодня стоит он среди нас, как поднятый и окровавленный штык».

А дело, по которому приехал он в Петербург, завершилось и скоро и успешно, — Вязьмитинов докладом о состоянии дел в дивизии Барклая остался доволен и сказал, что ее начальник может оставить за себя того, кого сочтет нужным, а сам должен переехать в Петербург на лечение.

И хотя Вязьмитинов сделал вид, что это он сам предлагает Барклаю переехать в Петербург, чувствовалось, что и здесь истинным виновником нового сюрприза является Александр.

Глава четвертая

Присоединение Финляндии

Наконец-то заняли Барклаи просторную и удобную петербургскую квартиру и впервые поселились всей семьей: он с женой, сын и четыре девушки-воспитанницы, которые до того жили у Елены Августы в Гроссхофе.

По воскресеньям приезжала к ним тетушка, и дом становился совсем уж семейным.

Великие треволнения большого мира казались в кругу семьи чем-то далеким, происходившим на другой планете. Отошли в сторону и заботы по службе, давая о себе знать лишь время от времени.

Лечился Михаил Богданович дома. Его врач Баталин консультировался у столичных светил, чаще всего у Виллие, и рука болела все реже, хотя пальцы действовали еще плохо.

На дивизии оставил он генерал-майора Рахманова, и тот при необходимости заезжал к Барклаю с докладами и за советом.

А то и сам Барклай посещал дивизию, ибо формировалась она в Петербургской губернии и до самого отдаленного ее полка было от города не более семидесяти верст.

И в Петербурге, и в штабе дивизии разговор шел с генералами и офицерами и о делах, которые прямо к ним вроде бы не относились, но вскоре могли задеть и их, и всю шестую дивизию.

Это были дела большой европейской политики, которые после Тильзита пошли не так, как предполагали два августейших соавтора трактата.

Англия не испугалась сближения России и Франции и от переговоров с Наполеоном отказалась. За нею последовала и Швеция, и король Густав Четвертый поклялся скорее умереть в бою, чем пойти на переговоры с узурпатором.

Затем англичане напали на союзную Наполеону Данию. 18 августа 1807 года у стен Копенгагена высадился десант, и после ожесточенной трехнедельной бомбардировки с моря и суши датская столица пала.

Англичане захватили весь военный флот и арсеналы датчан, но маленький народ не сдался.

В ноябре того же года Россия, как союзница Наполеона, вынуждена была объявить Англии войну.

Наполеоновские дипломаты, как только мир в Тильзите был подписан, тут же заставили турок прекратить войну с Россией, но взамен Наполеон потребовал от Александра начать войну со Швецией и помочь ему в войне с Австрией.

Осенью 1807 года подготовка к новой русско-шведской войне началась.

В 6-й дивизии все было приведено в состояние боевой готовности, но по стратегическому плану ее определили во второй эшелон армии вторжения, и она осталась стоять там, где и формировалась, — на границе со шведской Финляндией, к северу от Выборга.