Валериан Правдухин - Яик уходит в море

— Папанька, иди домой!

— Чего?

Василист моментально вскочил на ноги и вытянулся во фронт:

— Чего надо?

Ему снился турецкий поход, снег, буря, горный перевал и рядом, плечо о плечо — слышно его горячее дыхание — ненавистный и близкий казак Григорий Вязниковцев.

— Тише! Айда скорее домой!

— Чего тише-то?

Казак огляделся вокруг и только теперь понял, где он находится.

— У, леший!..

Он уже успел проспаться. Он подумал, что на ночь его здесь оставили только потому, что он был мертвецки пьян, и его не захотели или не смогли растолкать. Казак зло схватил валявшуюся на полу папаху, ощупал на груди Георгия и, мотая от боли головою, вышел на двор. И — словно провалился в прекрасную, голубую нежить. Луна была очень высока и нежна. Ее синеватый, жидкий свет плыл по сараям, по крышам домов, по черной, как ночное море, степи. Звезды лежали на синих просторах покойно и светло.

Венька и отец благополучно миновали ворота и вышли на улицу. Над поселком стояла мертвая тишина, невидимой паутинкой повисшая в бесконечности, а по дорогам сказочной радугой лежали полосы голубой пыли. Степи были залиты призрачным, синеватым светом. Василиста вдруг ущемила тоска оттого, что мир, земля были так величавы и просты, а жизнь несуразна и корява, что человек умеет веселиться и дерзить лишь пьяным и что детство, молодость его минули безвозвратно.

— У, как башка трещит! Бяда! Кто тя прислал за мной?

— Никто. Я сам. Да тише ты.

— Чего там тише. Бог и ночью не спит, его не напужаешь, — сказал казак, глядя на синие пространства ночи.

Опять на окрайке поселка заорал горластый петух. У плетней тихо двигались тени ребят: они пробирались домой. Луна куталась в легкие, пушистые облака и, покачиваясь, плыла на запад…

14

Утром неожиданно разыгралась буря. Перед зарей Ноготков, потягиваясь, сошел вниз с сеновала и тут же увидал выдернутый из двери пробой. Он пригнулся к окошечку, смешно мазнул себя по щеке ладонью: нет арестанта! Хотел было закричать, но успел подумать, что умней будет сначала все разузнать самим. Едва растолкал Вязова. Пойти прямо к Алаторцевым они не решились. Бросились к шинкарке Васене Ахилловне в надежде, не забрел ли туда Василист опохмелиться.

У Васены Алаторцева не оказалось. Там гуляли два малолетка — Панов и Калашников, пропивавшие последнее свое лето перед призывом. Они были привычно и сонно пьяны, но тут оживились и с восхищением и завистью наперебой принялись рассказывать, какую, дескать, знаменитую плетку и уздечку с накладным серебром купила кабатчица у Лукашки Бизянова.

— Хай, хай! — качали они восторженно головами. — Вот гоже было б откупить их. Покозырять бы ими на службе во фрунту!

Пошли поглядеть, и Ноготков ахнул, сразу же признав, чьи это вещи: только на днях ими похвалялся Пашка Гагушин. Сейчас же кинулись все вчетвером во двор Тас-Мирона. С ребят мигом слетел хмель. Воровство казака, хотя бы парнишки, у своего же односельчанина было чудовищным случаем. Тас-Мирон завизжал от огорчения. Злобно кинулся с кулаками на сына, вынесшего накануне эти вещи из избы. Затем казаки ватагой отправились к Васене, забрали у нее со скандалом вещи; оттуда пошли в поселковое правление. По дороге к ним присоединилось несколько стариков, любящих разбирать скандальные дела. Тут был заросший седыми волосами Игнатий Вязов, рыжий, не седеющий Яшенька-Тоска, рябой Пимаша-Тушканчик, прибрел, опираясь на толстую суковатую палку, Инька-Немец.

Не так еще давно по поселкам процветал свой доморощенный суд. Теперь стариков лишили удовольствия быть властителями судеб, а что делать в старости, когда человек уже завершил положенный ему, в сущности очень несложный круг жизни? Конечно, каждому из стариков хочется поучить молодежь житейской мудрости, и они не уставали это делать, вспоминая теперь с тоской и завистью о прежних озорных своих проделках, вероятно, самом ярком и радостном на свете.

Немедленно отрядили понятого за Лукашкой Бизяновым. Лукашка явился вместе со своим отцом Демидом Поликарповичем. Игнатий Вязов важно задрал бороденку, и без того торчавшую у него опушкой вперед, и повел допрос.

Ему мешал егозливый и злой Тас-Мирон.

— Ты, малец, приметил эту плетку и уздечку?

Казачонок оглянулся на возбужденные лица казаков, на хмурого отца, подумал, что запирательство ни к чему не поведет, а лжи ему никогда не простит родитель, шмыгнул носом и взлохматил на затылке свои выцветшие, конопляные волосы:

— Плохо приметил. Ночь сильно черная была. Могу, матри, обмишулиться.

Легкая улыбка пробежала по лицам стариков. Им понравился дерзкий, настояще казачий ответ. Тас-Мирон же разъярился еще больше. Заорал:

— Говори без утайки, паршивец, как было дело?

— А дела, гляди, и не было. Было одно озорство.

Гагушин привскочил с лавки и полез на парнишку:

— Хорошо озорство! Хорошо! Вещички у казака уворовали… Украли будто кыргызы немаканы… В тюрьму тебя! Хочешь в тюрьму?

— Не хочу, поди.

Лукашка оставался невозмутимым.

— Не замай руками. Да заплачу я за полштофа Васене. Подумаешь, деньги! Чево шуметь-то столько?

Нет, Лукашка положительно нравился казакам. Знатный из него выйдет казак. Но все-таки нельзя без кары оставить такого преступления. Свои у своих до сих пор никогда не воровали в поселке. Старики принудили Лукашку рассказать подробно, как было дело, кто был коноводом и зачинщиком и как был освобожден Василист.

Инька-Немец восхищенно потрясал аршинной бородой:

— Ухи ребята, прямо ухи! Тапферы! (Храбрецы).

Стали судить и рядить, как поступить с ворами. Сначала решили было засадить Лукашку и Веньку в каталажку до приезда начальника, но Инька возмутился:

— Зачем это надобно поштенным казакам заниматься фискальством? Путать сюда поселкового? Найн! Мудрость его всем известна. Скажем ему, что войско отпустило Василиста Ефимыча — и шабаш!

На средину горницы выдвинулся ласковый на вид, глуповатый Игнатий Вязов, считавший себя за лучшего судью в поселке и прозванный в насмешку «Соломон без головы»…

— Правильно, старички. Не для ча бучу подымать из-за этого. Не для ча. Люди они молодые…

Он коснулся бадажком плеча Лукашки и любовно посмотрел на него вприщурку:

— Им надо еще жить и служить… К чему мы станем перед начальством им физиогномии пачкать?

— Что ж, выходит, отпустить их так шайтанов-полунощников, воров окаянных? — ощерился Тас-Мирон.

Вязов проколол снизу пальцем свою бороду и, тихо пошевеливая им среди волос, торжественно и благодушно заулыбался:

— Но-о! Пущать? Не-е! Это никак не гоже. Не, не! Воров плодить не фасон! Как это говорится: и медведя можно заставить кланяться Аллаху — только палкой! Давайте попортим им шкурки, раз они утащили вещички у казака.

Игнатий все это говорил покойно, не торопясь, с явным удовольствием. Желтые глаза его сияли торжеством. Он был у себя в поселке, дома.

— Что ж, это дело угодное. Поучим их не по закону, а по старинному казачьему обычаю и по своему разумению, без скандала, — стараясь придать благочестивое выражение лицу, согласился Яшенька-Тоска. Закивали в знак согласия и другие казаки. Пимаша-Тушканчик, казалось, спавший в углу, вдруг заговорил с унылым оживлением, обернувшись к Ноготкову:

— Иди-ка, Василий, выруби поживей сырых прутиков с зеленой лапшицей. Только, гляди, выбери пожиганистей, позыблистей. Чтоб были, как морские линьки. Иди, милок, попроворней.

Все оживились. Глядели на Лукашку с глубоким, человеческим сочувствием, как бы говоря ему: «Ничего, голубок. Так и надо и иначе нельзя. Видишь, как мы любим тебя».

Встал вопрос, как вызвать, не поднимая лишнего шума, Вениамина Алаторцева. Погнали самого Лукашку, наказав передать Веньке, а попутно и Алеше, что их кличут ребята по вчерашнему делу.

— А хорошо будет попова сына постегать! — мечтательно протянул Пимаша-Тушканчик, облизывая губы.

— Ну, ну. Еще чо? Чужой человек. Кака нужда учить стороннего? — возразил Иван Дмитриевич. — Кто знает, може, он, как немец, не привык к такой жаркой науке.

— Стегать не будем его, — утвердил Игнатий. — Постращаем сначала. Пущай поглядит со стороны.

Венька и Алеша явились вместе. Их встретили у ворот понятые и завели во двор поселкового правления. Здесь решили устроить публичную порку. Игнатий Вязов, покусывая важно бороду, деловито объявил об этом Веньке. Казачонок вначале и в самом деле не мог понять, в чем дело:

— Чего еще выдумываете? Была нужда! Не брали мы никаких уздечек!

Ему ласково растолковали, что Лукашка уже во всем признался, что вещи у Васены уже взяты обратно, — вот они! Что всем известно — водочку они роспили теплой, ребячьей компанией, а головою всему, коноводом был он, Вениамин Алаторцев.