Избранные произведения - Лайош Мештерхази

не выдаст. Отдыхайте, а в понедельник на рассвете, в половине четвертого, у завода на остановке по требованию сядете в поезд, это будет лучше всего. Желаю удачи! — Он дружески пожал нам руки. — И не забудьте: Шандор Варна, — он указал на меня, — и Густав Сечи, — указал на Белу. — Придумайте национальность, год рождения, имя матери. Если спросят документы, сохраняйте хладнокровие; письмо тоже может послужить документом. Понятно?

Все было понятно. В конце концов пусть у этой партии и не очень устойчивое положение, а все-таки партия парламентская! Официальная бумага, конверт, печать, подпись секретаря самой крупной провинциальной организации кое-что да значат! Он прав: это не самый плохой документ для удостоверения личности. Разумеется, в случае крайней нужды. Но лучше, если такой нужды не будет.

Глава пятнадцатая,

в которой три начальника двух различных следственных групп проявляют необычайную активность и производят много шума из ничего

Много раз размышлял я об этом с тех пор.

Если бы за нашу поимку не пообещали столь высокую награду, нас, может быть, и поймали бы в Дьёре.

Нас хотели перехватить во что бы то ни стало и поэтому дважды повышали награду. Но, как это ни покажется странным, состязание за вознаграждение явилось причиной того, что преимущество оказалось на нашей стороне.

Каждому из сыщиков-ищеек хотелось получить эту огромную сумму, и здесь, в Дьёре, выдался момент — именно потому, что мы были почти у них в руках, — когда они бросились не за нами, а друг на друга.

А что другое могли предпринять тогдашние власти? Какое другое поощрение могли они обещать своим людям, кроме денег? Деньги и повышение в должности, а это в конце концов тоже означает деньги. Можно ли было верить огромной армии государственных чиновников, которая несколько лет подряд присягала после Франца-Иосифа Карлу, после Карла — Карою, потом большинство из них поклялось в верности советской республике, затем они быстро умыли руки в тепловатой водичке новой присяги эрцгерцогу Йосифу и правительству Фридриха, а теперь клялись в преданности новому правителю, Миклошу Хорти. Можно ли ожидать, что этот столь неустойчивый аппарат станет служить Хорти по убеждению?

Нельзя было представить себе, чтобы легион солдат, полицейских и жандармов, который в большинстве своем состоял из простых парней, выполнял грязную работу, возложенную на него правительством, по убеждению.

Страх перед властями, перед нищетой и желание занять какое-то место в обществе, в котором лишь немногие могут добиться успеха ценой несчастья других, — вот что их подгоняло! Получить новый чин, разбогатеть — вот что было единственной целью. Более возвышенными устремлениями не могли гореть служители того общества. Полицейский времен Хорти никогда не мог чувствовать того, что чувствует наш милиционер: не могло у него быть убеждения в том, что он защищает от врагов общество, а заодно — своих родителей, братьев и детей.

Да я и не был их врагом, я был их жертвой.

Начальник политических сыщиков дьёрской полиции не отличался молодостью и не был новичком в своем ремесле. Он перешагнул за пятьдесят, но все еще состоял в чине младшего инспектора. И должен был благодарить судьбу, что достиг хоть этого. В свое время он начал карьеру с большим размахом, обладая для этого определенными способностями. Бела знал его: инспектор работал в Народном комиссариате внутренних дел.

Когда-то, незадолго до тысячелетней годовщины основания Венгрии,[23] он поступил на службу в полицию и факультет права окончил, уже будучи полицейским. Вначале он успешно продвигался по службе. Несмотря на молодость, он был особо доверенным информатором при премьер-министре одного из правительств, чуть ли не политическим советником. Там он совершил свой первый промах — слишком близко сошелся с одним неудачливым, скоро провалившимся политиком. Он ввязался в политическое, основанное на подкупе дело, наделавшее много шума. Произошло это в 1903 году, во время недолгого хозяйничанья премьер-министра графа Куен-Хедервари, когда представителю оппозиции в парламенте предложили десять тысяч крон, чтобы он не выступил с речью и вообще не явился на голосование. Затем — какое это все-таки скользкое ремесло! — во время политических боев в начале века он изнасиловал девушку, схваченную на демонстрации. Девушка была студенткой и происходила из уважаемой семьи. Неудачи постигли его и в 1912 году, хотя тут он виноват не был. Какому-то заключенному, взятому по ошибке, сломали руку. Зная его прежние проделки, и это дело было легко «пришить» ему. В 1919 году он был одним из тех чиновников, которые благодаря прошлым неудачам и пренебрежению со стороны начальства почти с искренним воодушевлением служили советской республике. Он думал, что пришло наконец время, когда он сможет сделать карьеру. В начале лета уверенность его поколебалась, и он попытался поставить сразу на «нескольких лошадей». Будучи тайным агентом у Бема, он неоднократно бывал в Вене и, как предполагали, предложил свои услуги контрреволюционной эмиграции. В июле 1919 года его арестовали, но суд не состоялся. Благодаря этому аресту теперь ему удалось остаться в полиции. Грубиян, садист, даже при советской республике он, если мог, давал это чувствовать арестованным. На него поступало много жалоб. В полиции считали, что самое лучшее отправить его подальше, с глаз долой. И его перевели в Дьёр, в центр самого активного революционного рабочего движения, где он мог с успехом применить свой опыт.

Он стремился получить как можно больше отличий.

После стольких неудач его не покидала надежда, что однажды он все-таки «выскочит», однажды заставит мир — то есть свое начальство — признать его выдающиеся способности.

В субботу около полудня он получил телеграмму от городского полицейского управления. Сердце у него так и подскочило: это был великий момент — он держал в руках свое счастье! В его клетку влетели две редкие птички. А раз они здесь, на свободу им уже не вырваться!.. Однако действовать надо медленно, осторожно — барабанным боем птичку спугнешь!

Он еще раз внимательно перечитал телеграмму, просмотрел прежние циркуляры. Бежали рано утром, верхом выехали из Алмашфюзитё. До какого места они могли добраться: до Сени, до Комарома? Оттуда, быть может, продолжали путь поездом или нашли попутную подводу. Вполне вероятно, что они уже в городе. А то, что беглецы еще здесь, в этом нет сомнения.

Он рассуждал так: мы наверняка ищем кого-то, кто поможет нам перебраться на ту сторону. Если б мы явились сюда по заранее намеченному плану, тогда могли бы сразу отправиться дальше. Но это сомнительно. После Татабаньи, согласно рапорту, нас видели сначала в Шюттё, затем в Алмашфюзитё. Там мы пытались перейти